-- Послушайте, Моранж, -- сказал я, ощутив вдруг беспокойство, -- наступает ночь. Мы ничего там не увидим. К тому же, до пещеры, может быть, еще далеко.
-- Шагов пятьсот, не больше, -- возразил Эг-Антеуэн.Там много сухой травы. Ее можно зажечь, и капитану будет видно, как днем.
-- Пойдем! -- повторил мой спутник.
-- А верблюды? -- попытался я еще раз его остановить.
-- Они стреножены, -- сказал Эг-Антеуэн, -- и мы уйдем ненадолго.
И он направился к черной горе. Моранж, охваченный нервной дрожью, пошел за ним; я последовал его примеру с тяжелым чувством на душе, которое с той минуты меня уже не покидало. В висках у меня стучало... "Я не боюсь,
-- уверял я самого себя, -- клянусь, что мне не страшно".
И я, действительно, не испытывал страха. Но как странно кружилась у меня голова. Мне казалось, что на мои глаза набросили завесу. В ушах у меня шумело. Я снова услышал голос Эг-Антеуэна, но уже раскатистый, необъятный и, вместе с тем, такой глухой, глухой...
У Ночи -- семь дочерей...
И мне казалось, что таившиеся в горе неведомые существа отвечали бесконечными отголосками на последнюю, так зловеще звучавшую строфу песни: А седьмая -- мальчик одноглазый.