Как и в то время, когда она жила на учительское жалованье, она снимала скромную квартирку на улице Турнефор. Все, кто с тех пор создал себе имя в науке или политике, были знакомы с этой таинственной прорицательницей.
Под скромным платьем она мгновенно угадывала избранников судьбы. Сколь многие из тех, кого она, шлепая по парижской грязи, потом встречала в роскошных министерских лимузинах, делили с ней скудный обед.
Автомобиль останавливался -- неудобно было поступить иначе. Они с минуту говорили, она -- более робкая, чем всегда; он -- скрывающий скуку и неловкость под маской усталости, наудачу составлял несколько вариаций на тему "Напрасны украшения" Федры: "Ах, друг мой! Вы выбрали лучший путь. Вы сохранили себя, свободу!"
Ей не нужно было одобрения, чтобы уверовать в правильность сделанного выбора.
Они расставались. Она, ощущая привкус горечи, продолжала свой путь, тогда как он, юный министр, откидывался на подушки и, с состраданием пожав плечами, закуривал сигару.
Началась война. Поняв истинный смысл политики Германии, в культурную миссию которой она так верила, Генриетта Вейль не могла ей этого простить. Отдыха для нее больше не существовало. Нейтральные государства не знали более ярой пропагандистки. Организованные ею в Америке конференции приняли весьма благоприятные для Антанты решения.
Склад ее ума, должно быть, понравился президенту Вильсону. Ее представили ему их общие друзья -- Яков Шиф и раввин Стефан Вайз. Спустя короткое время она сделалась своим человеком в Белом доме. Основными знаниями о нашей стране президент был обязан автору "Эстетики Карла Маркса".
Часто, даже без ее ведома, госпожу Вейль подключали к неким таинственным совещаниям, воплотившимся в Версальский договор.
Разве не утверждала она шутя, что все четырнадцать пунктов давно целиком изложены в "Зохаре"? После восстановления мира активность ее еще более возросла.
Активность эта, понятно, была скрытой, ничего общего не имеющей с показным энтузиазмом тех правительственных кукол, коляски которых в торжественные дни дефилируют между двумя рядами несущихся галопом кирасиров. Несправедлив будет тот, кто подумает, что на предначертанном ей судьбой посту Генриетта Вейль изменила интересам усыновившей ее родины. Францию она страстно любила, но относительно ее последних действий составила собственное мнение, поддерживаемое, надо сказать, лучшими, избраннейшими из французов. Но величайшим лицемерием было, прикрываясь высокими идеалами, преследовать собственную выгоду.