Оставшись один, я быстро осмотрел помещение, в котором находился. Казалось бы, в такие трагические минуты человек плохо замечает все окружающее. Это неправда. Чувства в это время получают особенную остроту. Короткий осмотр укрепил мои подозрения, то есть мое решение. Внутри этот дом составлял разительный контраст с его унылым внешним видом. Разумеется, и здесь был беспорядок, и помещение не блистало чистотой, но вместе с тем было много интересных предметов роскоши, которая, однако, могла быть замечена только знатоком Востока. Ковер, на котором я сидел, был курасанским, еще невиданной мною красоты. Он стоил не менее семисот или восьмисот фунтов. В этой же комнате было еще не менее двадцати других ковров, такого же качества, если не лучшего. Али-Баба, попавший в приют воров, был, вероятно, не менее удивлен, чем я. Однако не могу сказать, чтобы я был очень удивлен. Признаюсь, я этого ожидал. Я знал, что в этой стране самым выгодным занятием была контрабанда золотом. Итак, значит, я действительно находился в одном из тех притонов, где эта контрабанда велась в самых широких размерах и на который нам указывали уже больше месяца.

-- Эфрем! Эфрем! -- кричал я все сильнее, желая нарушить эту жуткую тишину, которая после ухода старухи снова охватила весь дом.

Нам было указано несколько других таких же притонов в больших городах Сирии: в Алепо, Дамаске, Триполи, Бейруте, Латтакие. Золото понемногу концентрировалось в этих пунктах. По непреложному закону, хорошая монета изгонялась из обращения худшей и капля по капле просачивалась в эти тайные резервуары. Миллионы монет с отпечатками всевозможных портретов покоились в этих новых хранилищах. Затем в один прекрасный день, когда ослабевал надзор, эти запасы внезапно исчезали. Таинственные автомобили или караваны верблюдов увозили их в иностранные хранилища -- в Египет или в Па-; лестину, откуда они шли на укрепление финансовой артиллерии, которая должна была подорвать французский кредит. Это был один из самых страшных, если не самых гнусных, приемов гигантской интриги, плетущейся против нас.

-- Господин Эфрем! Послушайте, будьте благоразумны. Что же, вы хотите, чтобы я потерял терпение?

К этим охотникам за золотом относились без особой строгости; однако, когда их захватывали на месте, все их запасы немедленно конфисковывались. Понятно, что, почувствовав опасность, они готовы были принести некоторые "жертвы" для того, чтобы избежать карающего меча правосудия.

Кто расскажет нам о том неустанном шантаже, жертвами которого становились эти пираты! Увы, имею ли я право называть эти приемы шантажом... Ведь все соображения, которые я высказал, сделали уже ясным, я полагаю, то намерение, с каким я пришел в дом этого "достойного" гражданина Эфрема.

Я его совсем не знал. Но у него была своя полиция, и меня он, конечно, знал очень хорошо. Он должен был знать, что одного моего слова достаточно, чтобы немедленно отправить его в военную тюрьму и передать все его хорошо упрятанные запасы в таможню Бейрута.

Он, конечно, не мог не понять, что должно было значить присутствие в его доме французского офицера в мундире.

-- Ну что же? -- кричал я, стуча кулаком по столу, из-под которого вдруг вышла кошка.

Я продолжал дубасить изо всех сил. Вдруг послышался легкий шум шагов. Дверь открылась. Молодая девушка вошла в комнату.