И дѣвочка взяла съ полки старую жестянку. Но мистрисъ Сюлливанъ ее остановила. Идти Морѣ было бы сумасшествіемъ. Такому ребенку никто не дастъ пищи и къ тому же она не знала дороги въ Балинавинъ, гдѣ она была только раза два въ жизни и то очень давно. Неподвижное, посинѣвшее лицо Катлинъ заставило рѣшиться добрую женщину.
-- Я сама пойду, сказала она, взявъ жестянку и цѣлуя малютку: -- не бойся, Патъ, я принесу тебѣ пищи, прибавила она, нѣжно потрепавъ мальчика по головѣ.
Ребенокъ вскрикнулъ отъ радости, замахалъ своими маленькими, обнаженными, грязными ножками и свернулся снова въ клубокъ на соломенной жесткой постели. До сихъ поръ, единственный путь заслужить уваженіе Патрика было наполнить его желудокъ. Мора и его мать, состоя при немъ постоянными поставщиками продовольствія, пользовались его одинаковой любовью но въ послѣднее время требованіе было настолько болѣе предложенія, что онѣ обѣ сильно дискредитировались въ его глазахъ. Но мистрисъ Сюлливанъ, вернувшись назадъ съ полной жестянкой, сразу заняла бы прежнее мѣсто въ его уваженіи.
Бѣдная женщина не колебалась болѣе; всякая минута промедленія только увеличивала трудности пути. Она и то боялась, что совершенно стемнѣетъ прежде, чѣмъ она достигнетъ города. Она укуталась какъ могла въ свои лохмотья, поцѣловала еще разъ Катлинъ, причемъ Мора замѣтила, что ея лицо было такъ же блѣдно, какъ и неподвижное лицо ребенка, и отправилась въ путь съ твердой рѣшимостью.
Темное облако заволокло горы и мокрый туманъ поднялся съ моря. Туманы и дождь -- нормальныя условія этой мѣстности, но мистрисъ Сюлливанъ даже не обратила вниманія на то, что черезъ пять минутъ она была мокрая до костей.
Сидя на порогѣ, Мора слѣдила за матерью, пока она не исчезла въ горахъ; потомъ она стала качать малютку, заунывно мурлыча какую-то народную ирландскую пѣсню. По временамъ, она останавливалась и со страхомъ смотрѣла на ребенка, боясь, не умеръ ли онъ. Она была храбрая дѣвочка, но сердце ея сжималось при мысли, что ребенокъ можетъ умереть на ея рукахъ. Она нагибалась къ нему и радостно замѣчала, что сердце у него билось. Такъ прошло болѣе часа. Патрикъ спалъ. Мало по малу, окружающая тишина, одиночество и страхъ смерти такъ подѣйствовали на нервы дѣвочки, и безъ того расшатанные слабостью, что она разбудила бы Пата, еслибъ ея не останавливало сознаніе, что это было бы непростительной жестокостью. Еслибъ Катлинъ хоть заплакала бы или застонала, все-таки это былъ бы признакъ жизни.
Наступили сумерки; вѣтеръ свистѣлъ и дождь барабанилъ по крышкѣ. Эти знакомые Морѣ звуки теперь наполняли ея сердце ужасомъ. Она закрыла уши пальцами, но продолжала слышать и свистъ вѣтра, и шумъ дождя. Всѣ суевѣрныя легенды, которыя она слыхала съ дѣтства, возстали въ ея памяти. Наконецъ, ей показалось, что съ горы спускается какая-то тѣнь и она, дрожа всѣмъ тѣломъ, вбѣжала въ мазанку и, не выпуская изъ рукъ Катлинъ, бросилась на солому подлѣ Патрика.
-- Патъ! Патъ! бормотала она, чувствуя, что его дѣтскій жалобный вопль разсѣетъ преслѣдовавшія ея страшныя видѣнія.
Но Патрикъ не хотѣлъ разыграть роль утѣшителя и молча лягался. Тутъ Морѣ вошла въ голову блестящая мысль.
-- Покачай Катлинъ, сказала она нѣжнымъ голосомъ: -- пока Мора сходитъ за торфомъ для огня. Вѣдь стыдно будетъ, если мать вернется съ пищей и не найдетъ здѣсь огня.