-- Когда ѣхали мы обратно, къ берегу, на томъ мѣстѣ, гдѣ поставили бѣлый крестъ, собралась толпа якутовъ со стороны, издалека. Пріѣхали посмотрѣть на пароходъ и на людей, себя показать.
-- Засѣдатель увѣрялъ, что никого не созывалъ: какъ узнали, сами пріѣхали... Приползъ и старикъ-якутъ 127 лѣтъ! Худой, скрюченный, точно кащей -- однѣ кости. Скелетъ да и только! Дикарь и никакихъ! Да они и всѣ дикари оказались. Представьте, женщины лѣтомъ по-африкански ходятъ -- голыя, какъ Адама рисуютъ. Подходятъ, просятъ табаку и не стѣсняются. Просто отъ совѣсти я избѣгалъ ихъ... Какъ замужъ вышла, такъ адамову кожу даютъ... Но только въ началѣ страшно глядѣть, а послѣ точно привыкаешь... Да и онѣ какія-то черныя. Можетъ, отъ грязи и солнечнаго загара... Старикъ тоже былъ голый, въ одной рубашкѣ, въ родѣ женской... Миткаль и до него какъ-то дошелъ! На рукахъ его къ самому архіерею поднесли. Видно, легко несть! Старикъ бѣлый колпакъ одѣлъ, какъ въ смерти приготовился. Всѣтдали ему что-нибудь. Губернаторъ десять рублей отпустилъ, Щербачевъ пять рублей, а архіерей на него хорошій мѣдный крестъ одѣлъ... Дали ему съ парохода сухарей... Деньги его вручили на храненіе старостѣ, чтобъ не растерялъ... Видѣли бы вы, какъ глядѣлъ старикъ на пароходъ! Но больше всего поразилъ его архіерей. Онъ его за настоящаго бога принялъ... Пріѣхали тогда къ пароходу тоже попъ съ попадьей. Якуты они, а можетъ просто за тридцать лѣтъ объякутились. Попадья съ длинной большой трубкой въ зубахъ, на чубукѣ, точно кувшинъ для махорки, куритъ и прямо подъ благословеніе "паровозомъ" претъ къ архіерею. Куритъ такъ, что дымъ валитъ... Архіерей улыбнулся, а ничего, вынулъ у нея легонько изо рта трубку, подалъ для лобзанія руку и благословилъ... Священникъ, мужъ ея, жилъ одинъ съ нею въ юртѣ. Около юрты церковь,-- небольшая, старая и страшно темная часовенка... Церковь и священникъ!.. А кругомъ на 800 верстъ никого! Рѣдко, рѣдко когда кочевые якуты подъѣдутъ... Страшно это!.. Силенъ человѣкъ, если въ звѣря не превратился... На этомъ мѣстѣ и устроили селеніе Скрипицинское для раскольниковъ. Теперь тамъ поселены духоборы, сѣютъ хлѣбъ, траву косятъ... Жизнь началась... Такъ навсегда Скрипицынъ родъ и прославленъ... Не попадись тамъ старикъ -"шкелетъ", не было бы и селенія... Случай, глушь...
И онъ разсказываетъ обо всемъ этомъ, не замѣчая того, какая пустыня кругомъ на Ленѣ... Вѣдь уже и для насъ цѣлое событіе, когда на берегу покажется деревня съ десяткомъ другимъ сѣрыхъ, придавленныхъ домишекъ... Когда мы ѣхали обратно, то сплошь и рядомъ въ теченіе цѣлыхъ сутокъ не видѣли одной избенки...
А между тѣмъ въ этихъ громадныхъ горахъ, набросанныхъ природой по берегамъ Лены, таится не мало золота, серебра, лежатъ необъятныя залежи каменнаго угля... И все это брошено и мыслію и трудомъ человѣка, и рука его не касается сокровищъ голодающей родины...
На берегъ выскакиваютъ табуномъ олени и растерянной толпой, точно отъ казацкихъ нагаекъ, опрометью бѣгутъ впереди парохода...
На небольшой скалѣ вьется дымокъ... Около него выростаютъ якуты, что-то кричатъ, машутъ руками и долго глядятъ въ нашу сторону... Изъ чащи кустарниковъ видны только остроконечныя ихъ урасы -- лѣтнія юрты -- палатки изъ вываренной березовой воры...
-- Спугнули мы имъ оленей, разбѣгутся въ разныя стороны, долго они будутъ собирать... Хорошо, если есть у нихъ лошаденка,-- замѣчаетъ рулевой...
-- "Отступаютъ въ порядкѣ!" -- говоритъ кто-то, указывая на продолжающихъ бѣжать оленей...
И начинаются разсказы объ якутахъ. Рослый рулевой повѣствуетъ о забитости якутовъ.-- Ѣхали мы зимой. Морозъ страшный. Опрокинулись въ кошевкѣ. Она вся закрытая. Чуть не задохнулись. Едва выбрались. Оглобли поломались. Надо бы новыя сдѣлать, да нечѣмъ дѣлать, нѣтъ топора... А ночь. До зимовья далеко. Вдругъ слышимъ -- якуты ѣдутъ, должно, по дрова. Вышли на дорогу, а ихъ цѣлый обозъ. Увидѣли они насъ, перепугались -- ни живы, ни мертвы сидятъ... Я остановилъ первыя нарты и всѣ стали. Взялъ товарищъ мой у якута топоръ, тотъ сидитъ, молчитъ. А другіе, позади ѣхавшіе, какъ закричатъ благимъ матомъ да кинутся въ стороны! Только ихъ и видѣли. По пенькамъ сани всѣ навѣрно переломали. Я держу якутишка, чтобъ топоръ вернуть. Отдалъ ему, а онъ и не трогается. Я самъ и лошади его крикнулъ, чтобъ бѣжала. Они, вѣрно, думали, что мы черкесы-спиртоносы... Такой смирный народъ. Дикари они только! При мнѣ одна якутка, нашла короля трефоваго и давай креститься, цѣловать крестикъ. Молъ, икону нашла! Картъ никогда не видала!
-- Что не видала! Это ты о Татьянѣ Андреевнѣ? Зато она никогда не видала желѣзной дороги, а во снѣ все-таки увидала. Это, говоритъ, такая, какъ вашъ пароходъ, только на колесахъ...