-- Освободили такъ: изъ Иркутска пріѣхали два жандармскихъ унтеръ-офицера, привезли съ собой бумагу мужу и сказали пароль. Хотя они были знакомые и бумаги всѣ были, но безъ пароля мужъ не допустилъ бы ихъ въ Чернышевскому. Когда пріѣхали жандармы, они пришли пѣшкомъ къ тюрьмѣ, вмѣстѣ съ исправникомъ и его помощникомъ. Увидавъ идущихъ, мужъ немедля заперъ тюрьму и поставилъ караулъ. Караулъ не допустилъ жандармовъ и исправника къ тюрьмѣ. Когда сказали пароль, то допустилъ. Пароль у мужа былъ записанъ, и онъ его помнилъ. Вошли въ комнату мужа, подали бумагу отъ Иркутскаго жандармскаго полковника объ освобожденіи. Кромѣ нея было запечатанное письмо на имя Чернышевскаго. Мужъ думалъ, что лично отъ государя, самъ Чернышевскій такъ и говорилъ, что Высочайшее повелѣніе. Какъ только ему подали письмо, Чернышевскій началъ плакать! То захохочетъ, то снова плачетъ! И началъ онъ просить, чтобъ его сейчасъ же везли. Мужъ сталъ уговаривать его уложиться, приготовиться къ дорогѣ и дать жандармамъ отдохнуть. Онъ согласился. Чернышевскій пошелъ со всѣми попрощаться...
-- Что-жъ былъ кто-нибудь огорченъ, что онъ уѣзжаетъ?
-- Нѣтъ, никто по нему не плакалъ, за него всѣ радовались.
-- Ну, а какъ поѣхалъ?
-- Дѣло было въ августѣ мѣсяцѣ. Дороги проѣзжей изъ Вилюйска нѣтъ, только верховая. Кругомъ страшнѣйшія болота, мостовъ тоже не было, рѣчки необходимо было переплывать вплавь на лошади. Для него вѣрно дѣлали плоты. До Якутска отъ Вилюйска верстъ 700. Дорога -- только узкая тропа среди тайги, верхомъ ѣдешь, вѣтвями все время бьетъ въ лицо. Ѣхать верхомъ онъ отказался. Говоритъ -- не умѣю и боюсь. Хотѣли сдѣлать на быкахъ качалку, какъ носилки къ стременамъ подвязать. Онъ отказался. И его повезли на саняхъ по землѣ. Мужъ кое-какъ уговорилъ почто-содерхателя, такъ какъ въ контрактѣ не было условія возить по землѣ на саняхъ. Якуты шли впереди саней и расчищали дорогу, гдѣ была тайга, а по болотамъ не было нужды расчищать. Везли инкогнито подъ номеромъ первымъ. Въ Якутскѣ Чернышевскому былъ приготовленъ губернаторскій шитикъ, закрытая такая лодка. Былъ-ли тогда на Ленѣ пароходъ, я не помню. Губернаторъ приготовилъ Чернышевскому обѣдъ, но онъ отказался принять, такъ намъ разсказывали, когда мы ѣхали обратно. Больше я ничего о немъ не помню... Одно могу сказать -- хорошій, крѣпкій былъ человѣкъ!
-----
Во время одной изъ короткихъ остановокъ у глухого станка, пока выгружали съ парохода ящики, я вышелъ на берегъ. Мое вниманіе сразу-же привлекъ скромно одѣтый пожилой человѣкъ въ очкахъ, съ интеллигентнымъ лицомъ. У него на головѣ былъ черный картузъ, а сидѣлъ онъ на выгруженномъ товарѣ.-- Какой странный купецъ, вродѣ политическаго,-- подумалъ я,-- но вѣдь онъ черезчуръ старъ, возрастъ его не подходящій для ссыльнаго... А этотъ картузъ?..
И я равнодушно вернулся на пароходъ... Раздались свистки. Сняли сходни. Тронулись.
-- Что это за странный купецъ?-- спросилъ я капитана, указывая на продолжающаго сидѣть человѣка въ картузѣ...
-- Это -- государственный! Можетъ слыхали,-- извѣстный докторъ П.; онъ здѣсь единственный политическій на станокъ. Другихъ сюда не селятъ... Скучаетъ...