Я написалъ Семенову -- отвѣта не было. Справился въ адресномъ столѣ,-- на жительствѣ не значился.
Прошло окола года. Какъ-то разъ, подъ вечеръ, я шелъ пѣшкомъ въ городъ. День былъ праздничный и потому конку переполняли рабочіе; попасть на нее не было возможности. Дорога тянулась по берегу рѣки, среди складовъ дровъ, угля, строительныхъ матеріаловъ, заводовъ, фабрикъ, маленькихъ и большихъ деревянныхъ домовъ, заборевъ и длинной вереницы разныхъ амбаровъ съ просвѣчивающей между ними водою и далью рѣки. Въ одномъ изъ амбаровъ помѣщался ночлежный домъ. Въ немъ было мало наръ, но кромѣ ночлега за 5 копѣекъ давали еще кусокъ хлѣба и чашку горячей воды, разбавленную чаемъ; поэтому около входа его зимою, уже съ 3-хъ часовъ дня, всегда терпѣливо тѣснились длиннымъ хвостомъ ободранные, сѣрые, голодные мужчины и женщины.
Мимо проносилась паровая конка, тяжело тянулись ломовые, катили роскошные экипажи владѣльцевъ фабрикъ.
Я шелъ и думалъ...
Вдругъ я услыхалъ знакомый головъ. Среди голой бѣдноты стоялъ Семеновъ, весь какой-то истерзанный, жалкій и, указывая сосѣдямъ на дымящуюся трубу завода, хрипло выкрикивалъ:
-- Матрена лопоухая! Трипроклятая! Кровь высосала. Суди! По закону...-- и онъ вытягивалъ въ воздухѣ руку...
Я хотѣлъ подойти къ старику, но вспомнилъ, что теперь все пропало, что свои 250 рублей онъ уже не получитъ... Да врядъ-ли и повѣритъ, что я не "продалъ его кровь" проклятой фабрикѣ...
XIV.
За честь!
Въ пріемной прилично одѣтый молодой человѣкъ. У него длинное, рябое некрасивое лицо съ темно рыжими волосами и бородкой, но за то широкій лобъ и умные, выразительные глаза. Онъ читаетъ газету, а руки въ бѣлыхъ манжетахъ дрожатъ.