Статья вторая и послѣдняя.
Раскиданныя по всему Алкурану, безъ малѣйшей стати и послѣдовательности, общественныя узаконенія послужили основаніемъ мусульманскому своду законовъ. Тамъ, гдѣ не доставало ни изреченія Алкурана, ни преданія въ словѣ, дѣйствіи или признаніи, имамы и мудитехиды составляли, въ общемъ духѣ ислама и развитія мусульманской самостоятельности, новые приговоры или поясненія; иные изъ числа послѣднихъ, вслѣдствіе разныхъ обстоятельствъ, были ужь не дополненія, а чистыя измѣненія первобытнаго смысла Алкурана, такъ-что въ послѣднее время, если собрать всѣ прибавленія, прежніе мусульмане не узнали бы своего ученія, а между-тѣмъ, несмотря на страшное потрясеніе коренныхъ уставовъ ислама, еще очень-далеко до настоящей реформы, долженствующей отринуть едва-ли не всѣ основанія мусульманскаго ученія. Не предупреждая событій, посмотримъ, изъ чего слагаются общественные уставы ислама? Займемся прежде всего отдѣломъ законовъ благочинія.
Здѣсь, на первомъ планѣ выдаются постановленія о пищѣ и питьѣ, вслѣдствіе важности послѣднихъ для жизни въ жаркомъ климатѣ. Если постановленія лжеучителя объ употребленіи пищи, раздѣленіе ея, заимствованное изъ іудейской религіи, на чистую и нечистую {Алкур. 11, 168; V, 4, 6; VI, 146; XVI, 117. Абу-Ханифа между рыбами допускаетъ въ пищу только рыбъ собственно.}, изъ которыхъ послѣдняя запрещается исламомъ {Наши татары, слѣдуя обычаю предковъ своихъ, кочевниковъ, употребляютъ въ пищу конское мясо; но, по опредѣленію мусульманскихъ законниковъ, это принадлежитъ къ числу поступковъ, достойныхъ порицанія.}, отличаются стремленіемъ къ ограниченію чувственности и сообразпостью со страною, въ которой родился исламъ; если этимъ уставомъ отчасти обязаны мусульмане простымъ и воздержнымъ образомъ жизни, хотя и не совсѣмъ опрятнымъ, то рядомъ съ этими правилами проглядываетъ по-временамъ фанатическое гоненіе на нѣкоторыхъ животныхъ. Въ преданіяхъ собака представлена особенно-нечистымъ животнымъ {"Если собака напьется изъ твоей посуды, вымой послѣднюю семь разъ". Предан.-- "Кто держитъ собаку, того заслуга ежедневно уменьшается на каратъ". Предан.} и исключеніе допускается только для охотничьихъ собакъ. Постановленія объ охотѣ очень ограничены {Алкур. V, 97.}, потому-что всякая дичь должна быть зарѣзана съ произношеніемъ имени Божьяго "тесміэ" {Алкуран. XVI, 117.}.-- Между запрещенными предметами стоятъ и всѣ опьяняющіе напитки ("всякое опьяняющее питье запрещено". Предан.), противъ которыхъ Мухаммедъ возставалъ жарко и постоянно {"Спросятъ тебя (Мухаммеда) о винѣ и о метаньи жеребья, вѣщай: въ обоихъ большое зло и польза для людей; но зло ихъ обоихъ больше пользы." Алкур. II, 216.-- "Пьющій вино подобенъ обожающему идоловъ". Предан. "Вино -- мать мерзостей". Предан.-- "Когда человѣкъ беретъ въ руки чашу съ виномъ, надъ нимъ проклятіе ангеловъ небесныхъ и земныхъ". Предан.-- "Продажа вина запрещается". Предан. "Посланникъ запретилъ съ каѳедры всѣ сорты винъ, которыхъ онъ считаетъ пять: изъ винограда, финиковъ, меда, ячменя и хлѣбное". Предан.}, потому-что самъ былъ воздерженъ; но строгое veto, наложенное на вино, замѣняется, въ силу разрѣшенія многихъ законниковъ, употребленіемъ опіума, допускаемымъ въ мусульманскихъ государствахъ, такъ-что, избѣгая одного зла, исламъ впалъ въ другое. Впрочемъ, несмотря на точные и суровые уставы, запрещающіе употребленіе вина, которое мусульмане называютъ матерью грѣховъ, исторія ихъ представляетъ множество примѣровъ публичнаго нарушенія этого закона высокими особами, подававшими поводъ къ чрезвычайному соблазну (припомните халифа Езида), а тайное употребленіе вина довольно-обще всѣмъ сословіямъ, особливо въ послѣднее время.
Мы уже имѣли случай указать на воинственный характеръ мусульманской религіи: это направленіе выразилось и въ запрещеніи игры. Устремляя все вниманіе на образованіе въ своей общинѣ ратниковъ для сокрушительной проповѣди, Мугаммедъ лучшее употребленіе празднаго времени находилъ въ воинскихъ упражненіяхъ и изгналъ всѣ другаго рода игры. Вотъ преданія отъ него: "Не присутствуютъ небесные духи его ни при какой изъ игръ, кромѣ скачки и стрѣлянья изъ лука".-- "Ему, мусульманину, запрещены (игры), кромѣ трехъ: забава съ лошадью своей, бросаніе стрѣлъ изъ рукъ и забава съ семействомъ своимъ".-- "Кто играетъ въ шахматы и въ шашки -- омочитъ руку въ крови свиньи". Здѣсь исламъ впадаетъ въ односторонность и изгоняетъ изъ общества человѣческаго невинныя удовольствія, замѣняя ихъ приготовленіями на брань, какъ-будто мусульманинъ долженъ вѣчно имѣть передъ глазами одинъ джихадъ. Практическое направленіе здѣсь выступаетъ ужь изъ предѣловъ умѣренности, и постановленіе, въ-сущности нелишенное достоинствъ, поощряетъ развитіе дикой страсти.
Тѣмъ же самымъ ударомъ, которымъ Мухаммедъ ниспровергъ идоловъ Каабы, поражены и изящныя искусства. Изъ опасенія, чтобъ аравитяне не обратились къ идолопоклонству, лжеучитель запретилъ и живопись и скульптуру {О вы, вѣрующіе! вино, метанье жеребья, статуи и гаданье -- дѣла сатанинскія: удаляйтесь отъ нихъ для собственнаго блага". Алкур. V, 92).-- "Небесные духи не входятъ въ домъ, въ которомъ находятся собаки и картины". Предан.}; только изображенія цвѣтовъ и рѣзьба, преимущественно выражающаяся въ затѣйливыхъ украшеніяхъ, которыя получили названіе арабесковъ, допускаются у мусульманъ. Исламъ смотритъ на изображеніе живаго существа въ живописи, или скульптурѣ, какъ на профанацію сотворенія, и утверждаетъ, что въ судный день картины и статуи потребуютъ у своихъ мастеровъ души, которой художники не могли имъ дать въ этой жизни. Впрочемъ, нѣкоторые мусульманскіе законники допускаютъ изображенія даже людей и животныхъ, извѣстной величины {Въ нѣкоторыхъ мусульманскихъ государствахъ мы находимъ и собственную монету съ изображеніями.}. Понятно, что, при такомъ гоненіи, живопись не сдѣлала успѣховъ въ мусульманскихъ государствахъ и ограничивается дѣтскими опытами, безобразными, безвкусными, въ которыхъ поразительна яркость красокъ. Что же касается до скульптуры, то мусульмане строго и единодушно исполняютъ заповѣдь лжеучителя, который выразился еще неодобрительно и о музыкѣ {Слушать музыку -- грѣхъ противъ закона; заниматься ею -- развратъ; находить въ ной удовольствіе -- невѣріе". Предан.}. Запрещеніе этого искусства, гдѣ бы и въ какомъ бы то ни было видѣ, доходитъ до запрещенія пѣсенъ, даже духовныхъ, исключая напѣва, употребляемаго при мусульманскомъ богослуженіи. Здѣсь мы видимъ ужь чистый матеріализмъ, что исламъ гонитъ высшія благородныя наслажденія, допуская только одни чувственныя удовольствія. Реальное направленіе доходитъ здѣсь до нелѣпаго, не умѣя раздѣлить огромной пользы отъ незначительнаго вреда. Вслѣдствіе этого запрещенія изящныхъ искусствъ, мы находимъ въ мусульманскомъ обществѣ вмѣсто живописцевъ -- каллиграфовъ, вмѣсто скульпторовъ -- рѣщиковъ, вмѣсто музыкантовъ -- гудочниковъ. Къ-счастію, чувство изящнаго такъ присуще человѣческой душѣ, что никакіе запреты Алкурана не могутъ заглушить его, и поэтому мусульмане такіе же охотники до музыки, хотя и плохой, какъ и другіе народы. Должно еще замѣтить, что восточная музыка, съ своей оригинальной, раздирательной гаммой, не есть созданіе мусульманъ. Театральныя представленія у послѣдователей ислама состоятъ или въ грубыхъ мистеріяхъ, или въ непристойныхъ кукольныхъ комедіяхъ {Мухаммедъ присутствовалъ при играхъ и танцахъ своихъ женъ, но самъ участія въ нихъ не принималъ. Мусульманскій законъ запрещаетъ и танцы.}; оба направленія даны или религіознымъ Фанатизмомъ, или плотскимъ духомъ ислама, и слѣдовательно все, что ни дѣлается дурнаго въ мусульманскомъ обществѣ во имя изящныхъ искусствъ, принадлежитъ преимущественно исламу.
Всѣ способности, всѣ чувства изящнаго, которыя возможны въ мусульманинѣ при его презрѣніи къ живописи, скульптурѣ и музыкѣ, обращаются на архитектуру, получившую блестящее развитіе у аравитянъ, особливо испанскихъ. Замѣтимъ, что вообще шіиты, какъ народъ мануфактурный, менѣе подчиняются запретительнымъ правиламъ относительно изящныхъ искусствъ, нежели сунитты.
Кажется, что послѣ такого безразсуднаго гоненія на изящныя художества, послѣ подавленія прекраснѣйшихъ душевныхъ силъ, вдохновеніе должно у мусульманъ преимущественно обнаруживаться въ поэзіи; но лжеучитель въ разрушительной проповѣди своей коснулся и этой части умственныхъ наслажденій. Видя въ поэтическихъ состязаніяхъ аравитянъ, на которыхъ явились лучшія созданія арабскаго генія, только языческій обрядъ, Мухаммедъ изрекъ: "окончивъ свои церемоніи паломническія, вспоминайте Бога, какъ вы вспоминали своихъ предковъ, но съ большимъ усердіемъ" {Алкур. II, 196.}. Этимъ запретомъ онъ положилъ конецъ поэтическимъ собраніямъ аравитянъ на ярмаркахъ Оказа, на которыхъ каждый бардъ, наперерывъ передъ другими, выхвалялъ своихъ героевъ, и въ которыхъ съ восторгомъ говоритъ Эль-Аззаки. Разумѣется, что эти слова относились собственно къ аравитянамъ и поэзія начала замѣтно упадать со времени Мухаммеда только въ Аравіи. Относительно поэзіи вообще выраженія Мухаммеда въ Алкуранѣ неочень-лестны! {"Поэты послѣдуются ихъ заблудшимися". Алкур. XXVI, 224.} Въ преданіяхъ они противорѣчивы {Эти преданія были приведены выше. Прибавимъ еще одно преданіе: "Самое справедливое слово, сказанное поэтомъ -- стихъ Лебйда: все тлѣнно, кромѣ Бога".}; однако общее сознаніе ислама не отвергаетъ поэзіи, потому-что самъ лжеучитель лучшими мѣстами "Несомнѣнной Книги" обязанъ вдохновенію и поэзіи, и притомъ языкъ и бурныя картины Алкурана Мухаммедъ ставилъ доказательствомъ ниспосланнаго будто бы ему откровенія {Алкур. II, 21. Извѣстенъ разсказъ объ обращеніи знаменитаго арабскаго поэта Лебида вслѣдствіе возбужденнаго въ немъ восторга второю главою Алкурана.}.
Однажды рѣшившись преслѣдовать все, что имѣло малѣйшій видъ идолопоклонства, Мухаммедъ сталъ рубить направо и налѣво, и нѣкоторые изъ этихъ ударовъ пали на полезныя знанія. Такъ, напримѣръ, анатомія исключена изъ списка мусульманскихъ наукъ ради того, что умершій долженъ немедленно подвергнуться допросу Мупкира и Накира. Вслѣдствіе такого постановленія, изученіе медицины въ мусульманскихъ земляхъ ограничивается познаніемъ лекарствъ и дѣйствія ихъ, но не доходитъ до познанія самого человѣка; естественно, что мусульманская медицина находится въ дѣтствѣ. Замѣчательно, что нѣкоторыя медицинскія опредѣленія временъ Мухаммеда попали и въ преданія лжеучителя, и потому должны навсегда служить руководствомъ для мусульманъ. Вотъ эти опредѣленія: "цѣлебная сила заключается въ трехъ предметахъ: въ медовомъ питьѣ, въ кровопусканіи и въ жженіи огнемъ. Послѣднее запрещается моему народу".-- "Семенъ меланту -- вѣрное лекарство противъ всѣхъ болѣзней, исключая лихорадки Самъ".-- "Что это за лихорадка?" спросили.-- "Смерть".-- "Индійское алоэ дано вамъ для лекарства: въ немъ семь исцѣляющихъ силъ".-- "Сокъ темнокрасной макны -- исцѣленіе для глазъ".
Тотъ же принципъ исключительности выразился и въ языкѣ, на которомъ мусульмане должны молиться. Мухаммедъ, по необходимости учившій на арабскомъ языкѣ (онъ не зналъ другаго), восхваляющій этотъ языкъ также понеобходимости (онъ долженъ былъ льстить народному самолюбію), установилъ своимъ примѣромъ отправлять богослуженіе мусульманское на арабскомъ языкѣ курейшитскаго діалекта. Это введеніе арабскаго языка въ богослуженіе у мусульманскихъ народовъ имѣло неблагопріятные результаты для отечественныхъ нарѣчіи. Это началось еще во время халифата. Аравитяне, исполняя завѣщаніе лжеучителя, распространили вмѣстѣ съ завоеваніями исламъ, а вмѣстѣ съ религіей и языкъ свой: употребленіе арабскаго языка въ имперіи было всеобщее и подавляло всѣ другія письменности. Въ это время Персіяне, составляющіе нынѣ одну изъ главныхъ мусульманскихъ націй, проводили жизнь незамѣтно: подъ правленіемъ халифовъ, не привлекала ничьего вниманія народность персидская, напротивъ, интересъ сосредоточивался только на всемъ арабскомъ, и персидскій языкъ, уступившій даже на родинѣ своей первенство арабскому, значительно подвергся вліянію его. Безчисленное множество арабскихъ словъ перешло въ персидскій: изъ всѣхъ частей рѣчи были заимствованія, даже конструкція персидская въ нѣкоторыхъ случаяхъ передѣлалась по образцу арабской, но, къ-счастію, наружное вліяніе арабскаго языка не пошло дальше словъ и нѣкоторыхъ оборотовъ: персидскій языкъ бросилъ множество своихъ выраженій, но сохранилъ природный характеръ. Съ теченіемъ времени, несмотря на усилія патріотическихъ геніевъ, какъ, напримѣръ, Фирдауси, господство арабскаго языка усиливалось, и въ новѣйшее время все еще апогеемъ краснорѣчія у персіянъ считается безпрерывное употребленіе арабскихъ словъ -- смѣсь странная и ни съ чѣмъ несообразная, потому-что характеры обоихъ языковъ совершенно-различны. Та же самая исторія повторилась и на турецкомъ языкѣ, когда турки начали свои выселенія въ халифатъ, а особливо съ основаніемъ османской династіи. Такимъ-образомъ лучшія природныя нарѣчія мусульманъ утратили часть жизненной силы отъ неумѣреннаго вліянія арабскаго языка, при пособіи религіи, и введеніе арабскихъ словъ дошло до того, что новѣйшіе османскіе краснобаи сочинили слѣдующій рецептъ для отличнаго османскаго періода: возьми семьдесять словъ арабскихъ, двадцать персидскихъ и десять османскихъ, перемѣшай достаточно -- и прослывешь лучшимъ османскимъ стилистомъ. Эти послѣдствія всѣмъ явпы; но есть еще послѣдствія скрытыя; на этотъ разъ они также немногочисленны, потому-что духъ арабской націи, выраженный въ мухаммедовой проповѣди, не могъ вполнѣ привиться къ противоположнымъ элементамъ новообращенныхъ національностей, и слѣдовательно персъ и турокъ, ставши мусульманами, сохранили еще многія черты своей народности.
Мухаммедъ хотя и запретилъ обряды, помощью которыхъ человѣкъ желаетъ проникнуть будущее {Алкур. V, 4; CXIII, 4.}; по нѣкоторыя изъ суевѣрныхъ обычаевъ сохранили силу, именно гаданіе по Алкурану, вѣра въ сновидѣнія, основанная на преданіи: "Богъ оправдываетъ сонъ посланника Своего". Но извѣстію мусульманскихъ писателей, Мухаммедъ выдумалъ формы заклинанія; послѣднія и нѣкоторыя другія главы Алкурана {Двѣ послѣднія главы Алкурана изданы Мухаммедомъ противъ чаръ Іудоянина Лебида, направленныхъ на лжеучителя.} считаются амулетами попреимуществу {Monum. arab. pcrs et turcs, par Reinaud, I, 61. Мухаммедъ вѣрилъ снамъ и считалъ себя однажды околдованнымъ, какъ видно изъ предъидущаго примѣчанія.}. Слѣдуя безразсуднымъ внушеніямъ лжеучителя, мусульмане предались суевѣріямъ, вошедшимъ ужь до того въ религіозную систему, что отверженіе ихъ считается невѣріемъ: почти всѣмъ камнямъ приписываются таинственныя силы, болѣе или менѣе важныя {Monum. par Reinaud, I, 10 и слѣд.}. Для талисмановъ есть особенная наука "Керрэ" или "Харзъ" {Тамъ же, 63.}; Али составилъ гадательную книгу "джефръ" {Тамъ же, 347.}. Подъ вліяніемъ предразсудковъ, получили у аравитянъ, во вредъ другимъ знаніямъ, преимущественное развитіе алхимія и астрологія, во всѣ времена вмѣстѣ съ магіей занимавшія умы мусульманъ.