Еслибъ мы захотѣли распространить снисходительность въ сужденіи объ исламѣ до того, что, вопреки заповѣди Мухаммеда, отдѣлили бы религію отъ политики, то и это снисхожденіе не привело бы къ утѣшительному результату. Несмотря на то, что первая часть наполнена заимствованіями изъ другихъ исповѣданій, излишняя отвлеченность произвела недостатокъ раціональности, а между-тѣмъ до настоящаго идеализированія ни одно опредѣленіе не возвышается, а обрядовая часть лишена символизма. Божество является неумолимымъ къ одной половинѣ человѣчества и слишкомъ-снисходительнымъ къ другой, съ обширнымъ предопредѣленіемъ также для одной части человѣческаго рода; принципъ фатализма мы не находимъ нужнымъ разсматривать съ строгою философскою послѣдовательностью, потому-что не видимъ въ немъ критеріума и даже разорвана въ немъ связь духа съ тѣломъ. Идея, конечно, также не установлена ни сама по себѣ, ни въ-отношеніи къ Безконечному, хотя ничто дѣйствительное не есть постоянно и все переходитъ. Въ представленіи будущей жизни болѣе важна угроза наказанія, нежели воздаяніе въ раю: послѣднее составляетъ только земное же наслажденіе, но въ широкихъ размѣрахъ, такъ-что интеллектуальное назначеніе ужь неумѣстно и духъ не имѣетъ цѣли для своего стремленія. Мусульманинъ и въ будущей жизни является совершенно-тѣлеснымъ и матеріалистомъ. По опредѣленію Даумера, исламъ возводитъ въ высокое "положительное, опредѣленное, жизнь бытіе", но въ этомъ нераціональномъ возведеніи преобладаетъ грубая матерія для конечнаго. Экзотерическій Алкуранъ не имѣетъ даже достаточныхъ основаній для религіи; въ историческую же часть вѣроученія введены недостойнымъ образомъ азіатскіе миѳы.
Возьмемъ ли мораль ислама: здѣсь поражаетъ насъ та же матеріальность и узкость взгляда {Въ преданіяхъ, какъ мы видѣли не разъ, встрѣчаются даже нелѣпыя толкованія; напримѣръ, происхожденіе зимы и лѣта Мухаммедъ объясняетъ двоякимъ свойствомъ адскаго огня -- холодить и жечь.}. Правда, изъ обозрѣнія нравственныхъ уставовъ этого ученія мы видѣли нѣсколько правилъ, и полезныхъ, и удобоисполнимыхъ, и даже въ мусульманскомъ кругу равнственныхъ, но они имѣютъ значеніе только относительное; безъ нѣкоторыхъ условій они цѣнны лишь вполовину, а этихъ-то условій и недостаетъ исламу. Нравственный принципъ его составляетъ прежде всего Фанатизмъ; но это начало отрицательное, такъ-что исламъ самъ въ себѣ носитъ сѣмя разрушенія. Идеаломъ для человѣка въ его естественномъ стремленіи Мухаммедъ взялъ аравитянина; идеаломъ же для человѣка въ его отношеніяхъ къ Богу и людямъ Мухаммедъ принялъ самого себя: отсюда проистекаютъ слабыя стороны мусульманской морали {О практической морали мусульманской. См. "Practical philosophy of the Muhammadan people, by Thompson" (перев. съ персидскаго).}. Ограничивъ кругъ ея узкою чертою милосердія къ мусульманину и любви къ самому себѣ, исламъ обязываетъ человѣка къ извѣстной степени свирѣпости и развиваетъ чувственность {Мухаммедъ въ преданіяхъ часто говоритъ, что Богъ создалъ два предмета для блаженства людей: цвѣты и женщинъ.}, хотя въ то же время мы не находимъ въ ученіи Мухаммеда пластическихъ представленій. Для руководства человѣка исламъ недостаточенъ уже и потому, что одностороненъ; понятія о правѣ и грудѣ несправедливы; изящныя искусства запрещены; въ-отношеніи между мужчиною и женщиною исламъ -- стыдно сказать! не допускаетъ другой связи, кромѣ плотской. Грустное опредѣленіе! Подвиги самоотверженія для спасенія погибающаго собрата весьма-рѣдки между мусульманами и потому, что нѣтъ истинной любви, и потому, что Фатализмъ признается основою событій. Вездѣ исламъ позволяетъ увольнять себя отъ исполненія моральныхъ обязанностей, если представляется достаточная причина. Съ другой стороны, матеріальность лишила мусульманина цѣли въ жизни и дала ограниченный выводъ мусульманскому стремленію -- жить длятого, чтобъ жить.
Въ немногихъ словахъ выражается смыслъ ислама: преданіе себя на волю Промысла, изступленное отреченіе отъ всего немусульманскаго и сенсуальное воззрѣніе на жизнь настоящую и будущую. Первое правило довело, въ числѣ другихъ причинъ, мусульманскій Востокъ до квіетизма. Въ абстрактности джихада исламъ знаетъ только двѣ національности: мусульманскую и немусульманскую; а всякую другую народность онъ подавляетъ {Въ одномъ преданіи, между прочимъ, говорится: "кто хочетъ племя свое подвести подъ народъ, къ которому оно не принадлежитъ, тотъ получитъ мѣсто въ аду".}, и притомъ немусульманская народность внѣ закона. Исламъ не разумѣетъ даже и того, что какое-нибудь убѣжденіе лучше отсутствія всякаго убѣжденія: онъ не дѣлаетъ различія между безвѣріемъ и вѣрованіемъ немусульманскимъ; у него есть тупое выраженіе: "немусульмане одна нація" {Изречен.}. Въ исламѣ нѣтъ отечества, есть только мусульманинъ: всякій посторонній элементъ отвергается какъ оскверненіе. Пускай бы еще исламъ, въ-отношеніи немусульманъ, ограничивался индеферентизмомъ; но, отрицая все невѣрное, онъ невольно впадаетъ въ обскурантизмъ; предлагая религіозную централизацію, исламъ не допускаетъ введенія мусульманской земли въ систему другихъ народовъ, какъ по ясному правилу религіи, такъ и по общему направленію мусульманскаго общества. Конечно, исламъ, вмѣсто племеннаго быта и разъединенія, предлагаетъ одну имперію; по, не дозволяя вносить въ нее ничего чужаго, въ то же время навязываетъ всѣмъ климатическія условія и повѣрья Аравіи, правила, пригодныя лишь для своего околотка; онъ уничтожаетъ до-мухаммедову исторію, называя ее временами невѣжества, и заставляетъ каждый народъ развиваться наперекоръ своей натурѣ. Пожалуй, мы извинимъ Мухаммеду его уступки обстоятельствамъ, по исламу, какъ религіи, извинить не можемъ. Странны тѣ, которые не хотятъ признать въ мусульманинѣ человѣконенавидца.
Одно изъ важнѣйшихъ несчастій мусульманской религіи состоитъ въ томъ, что она не заботится о культурѣ. Духовное совершенствованіе непонятно мусульманину, общая польза ему чужда, и это также составляетъ одну изъ причинъ мусульманскаго квіетизма. Въ основаніи человѣческой натуры лежитъ потребность усовершенствованія; но для этого необходимо человѣку побужденіе, необходимъ возвышенный идеалъ, котораго бы не достигалъ самый лучшій человѣкъ и, слѣдовательно, всегда бы имѣлось впереди что-нибудь для усовершенствованія: идеалъ мусульманина очень ограниченъ. Исламъ не допускаетъ прогресса ужь и потому, что всякое нововведеніе, по заклятію его, ведетъ въ огнь адскій. Не разрѣшая тайны жизни, обойдя глубокіе вопросы, исламъ допускаетъ только крайне-одностороннее развитіе человѣка; а извѣстно, какъ это въ общественномъ значеніи пагубно.
Позволимъ себѣ еще нѣсколько словъ о мнимой исторической заслугѣ ислама, для разсмотрѣнія которой потребна особенная статья: защитники Мухаммеда восхваляютъ, какъ неслыханное благодѣяніе, уничтоженіе кровавыхъ жертвъ въ Аравіи. Но развѣ введеніе благодѣтельнаго устава въ одной земелькѣ можетъ искупить опустошенія и страшныя человѣческія бойни въ цѣлой части свѣта, обезлюдненіе и войной, и многоженствомъ цвѣтущихъ и благодатныхъ странъ, поверженіе въ квіетическій обскурантизмъ многихъ мильйоновъ людей? И развѣ Аравія не осталась при прежнемъ кочевомъ и родовомъ бытѣ, въ глубокомъ невѣжествѣ? И кто же можетъ поручиться, что этого благодѣянія, за которое благодарятъ Мухаммеда, не оказало бы Аравіи христіанство, еслибъ лжеучитель не вздумалъ пресѣчь ему пути? Ассирія и Персія были образованнѣе нынѣшнихъ мусульманскихъ державъ; вопреки историческому совершенствованію, исламъ, всегдашній анахронизмъ, отодвигаетъ человѣчество назадъ. Едва-ли не самая видная услуга ислама состоитъ въ томъ, что онъ разнесъ по свѣту оспу, дотолѣ неизвѣстную, и долго бывшую, какъ и самый исламъ, страшилищемъ для человѣчества. Предѣлъ пройденъ, грядущее созрѣло...
И. БЕРЕЗИНЪ.
"Отечественныя Записки", No 2, 1855