1. Ассасины.
Восток пробуждается, Восток волнуется, говорят газеты, и между тем сделалось уже каким то общим местом заключение, что Восток покоится в глубоком сне. Возражать против этого мы пожалуй не станем, но считаем необходимым дополнить это суждение или, вернее, осуждение прибавкою, что и здесь бывают пробуждения и притом такие, что иной историк-доктринер в ужасе назвал бы их бредом расстроенного воображения. Давний застой, в котором находилась в последние века Азия, начинает прерываться на восточной ее окраине: дойдет ли очередь до мусульманских государств, близких наших соседей -- не знаем, но в ожидании предполагаемых в них реформ обратим внимание на те дерзкие попытки, которыми счастливые и отважные авантюристы думали изменить существующий порядок и заменить его чем-то тугим, отыскивая желанного блага в среде своей, а не принимая его из вооруженных рук чужеземцев.
Старую Европу тревожат жгучие общественные вопросы: не тем одушевляется ветхая Азия. Здесь прежде всего заботу впечатлительного человека составляет участь совести -- разрешение религиозных недоумений и недомолвок. Восточный человек отодвигает жизненные вопросы на второй план и больше стремится к миру невидимому, в постоянном прикосновения с которым держат его и предания отцов и местная литература. Последнее восстание в Индии также началось с религиозных поводов. Восток и пробуждается по-своему, непременно с потоками крови и по большей части стеснением свободы совести. Вопросы приходят извне, потому что все подавляющий и ислам не в состояния возбудить их; разрешение же их всегда должно совершаться помимо ислама, хотя реформаторы увлекаются общим стремлением и долгим воспитанием в исламе и стараются разрешить задачу в духе этой религии. В том-то и состоит главнейшие их ошибка, что они думают на основании ложных начал построить что нибудь новое: эту ошибку разделяют с ними и нынешние союзники Турции. Но с другой стороны привязанность реформаторов к религии объясняется возможностью их успеха только при этом направлении: восточного человека поглощает больше всего и прежде всего религия. -- Восток находится еще на этой степени развития, и потому он охотно отдается в руки первого глашатая истины. Общественное положение не столько занимает восточного человека или вообще занимает мало, и как будто он находит себе отраду в посещении незримых областей духа, между тем как деспотическое правительство беспрерывно напоминает ему самым грубым образом о материальном существовании. Это не Европа, да оно и естественно. Восток все еще пребывает охотнее в области невидимого, и потому смелый выход из нее, отчасти сделанный исмаилитами иди ассасинами, заслуживает особенного внимания.
Мухаммед думал застраховать свою религию от реформ, выразясь так резко: "всякое нововведение ведет в геенну". Но во-первых, где же тот законодатель, который мог бы установить жизнь на всегда, и разве это было бы настоящая жизнь, как скоро не было бы перемены? Во-вторых ужь скорее кто нибудь другой мог сказать о своем учении, что в нем есть все нужное человеку, а не Мухаммед, поместивший в свой Алкуран большею частию то, что ненужно человеку. Как бы то ни было, разногласие в понимании ислама, дополнения и даже изменения были неизбежны, не смотря на заклятие Мухаммеда. Главную роль в этом разногласии играл не какой-нибудь религиозный догмат, а просто спор о верховной власти. Власть вообще соблазнительна, но когда она является в виде неограниченного духовного и светского повелителя, в соединении папы с императоров, каковы были преемники Мухаммеда, поспорить есть из-за чего интригантам и честолюбцам. Мусульмане разделились на два враждебных стана, пылавших непримиримою друг к другу ненавистью, -- суннитов и шиитов: политическое разномыслие стало и религиозным, потому что вопрос об "Имаме", духовно-общественном главе в исламе, крепко связан с политическим существованием общества.
Как всегда случается в подобных случаях, противоречие, разжигая умы, заставляло вдаваться в крайности, и то, что в начале спора было немыслимо, в последствии, при жарком состязании, обратилось в догмат. Шииты, выставив знаменем своим Али, зятя мухаммедова, храброго воина, но плохого государственного человека, постоянно преувеличивали, под влиянием страсти, его достоинства, и наконец дошли до поклонения ему, как священному главе мусульманского мира, и по смерти продолжающему служить представителем и покровителем этого исключительного мира. Уже одно такое обожание Али и его потомков ставило шиитов, по отношению к остальным мусульманам, раскольниками: дальнейшие мелочные уставы шиитского толка оправдывали это заключение, так что и с нашей точки зрения шииты должны быть признаны неправыми или "отщепенцами" как их прозвали сунниты, потому что таково значение слова Шия.
Однажды выйдя на арену религиозного и политического разномыслия, шииты не могли, конечно, сохранить целости и в своем расколе: явились новые подразделения, между которыми неумеренные почитатели Али и его потомства занимают видное место. Они получили у мусульман название "Рафези" -- "отвергнувших" (какое-нибудь мнение), по случайной причине отвержения ими заключения одного из алиевичей, что не должно проклинать Абубекра и Омара, суннитских преемников Мухаммеда. Уже на первом шагу новой школы мы видим только нелепую ненависть к давно умершим лицам: это жалкое основание, впрочем, вполне соответствует характеру религиозных распрей Востока.
К спорам об имамате прицепилось явившееся довольно рано в исламе предание о "невидимом имаме"; этот новый догмат шиитских сект мог служить превосходною канвою, по которой могло рисовать что хотело пылкое воображение сектаторов, а главное, давал возможность смелым авантюристам выдавать себя за эту священную особу. И мы видим, что мусульманская историй полна рассказами о переворотах, замышленных или приведенных в действие в разных местах духовными самозванцами: несколько новых династий возникли от этих самозванцев. Предание о невидимом имаме и верование в него имеет своим источником общую, едва ли не целому человечеству, идею об избавителе, как единственное прибежище стороны угнетаемой, ищущей укрепить себя в страдании надеждой.
Как ни стремился ислам к уничтожению других религий и учений, все же не мог он избежать их влияния. Да и какая религия не имеет преемственности, как скоро она есть дело рук человеческих? Элемент национальности и предания даже в развитых обществах очень силен, каково же должно быть его значение у народов малообразованных! Следы учения Зороастрова, как ни чужд Мухаммед дуализму, обнаруживаются слегка к исламе: не мог не принять дуализм участия и в мусульманских сектах. Вместе с тем знакомство с греческой философией, через сабейских переводчиков, не могло пройти для мусульман бесследно: авторитет Алкурана поколебался перед авторитетом разума, так как во многих случаях эти две власти мусульманского мира не сходились в своих решениях. Скептитизм, не видя другого исхода из опасного положение, принял аллегорическое толкование Алкурана, в котором, желая спасти форму, слабую основу человеческого благосостояния, доходили до всевозможных крайностей. Под влиянием таких различных начал родилось учение исмаилитов, составляющее отрасль рафезийского. Это-то учение мы предполагаем подвергнуть разбору в настоящей статье и предупреждаем читателя, что нечего пугаться ему непонятных терминов или частого свидания с уродливыми мусульманскими именами: учение исмаилитов имеет много общего и с мнениями некоторых европейских систем, почему представляет особенный интерес. История тайных обществ получает здесь новое доказательство несостоятельности этого начала: то, что законно, должно быть объявлено всему миру, иначе законность его становится подозрительна. Наконец мы будем заниматься не столько историческими судьбами исмаилитов, которых существование миновалось, сколько разбором самого учения, психологической стороной явления.
Прежде всего мы должны заметить, что восточные авторы, передающие вам историю и догматы исмаилизма {Об исмаилитах или ассасинах писано восточными историками довольно, и большею частию известно в переводах европейских ориенталистов. Главные труды последних по этому поводу состоят в следующем: 1) Два мемуара Фальконе в "Memoires de l'Academie der Inscriptions et des belles lettres", Т. XVI и XVII; 2) "Memoire sur l'origine du nom d'Assassines" par S. de Sacy. в "Memoir de l'Institut", Т. IV; 3) [пропуск. -- OCR ]; 5) Die Geschiche der Assassinen aus morgenlandischen Quellen durch J. von Hammer, 1818; 6) Lettre sur les Assassins, par A. Jourdain (в Histoire des Croisades, par Michaud); 7) Expose de la religion des Druzes. par Sacy. Т. 1. -- В конце прошлого года французские ориенталист Дефремери начал статью об ассасинах в "Journal Asiatique".}, не в состоянии показать настоящего значения фактов, потому что постоянно увлекаются духом ислама: мы сами должны делать оценку и извлекать выводы. Эти авторы все приписывают своему обожаемому исламу, и внутренний смысл явлений от них ускользает. Недаром же толковали исмаилиты о внутреннем смысле!
Исмаилитское учение не есть импровизация: оно обработывалось довольно времени, что можно видеть и по историческому и по идеологическому развитию его. Название секты произошло от Исмаила, сына Джафара Садыка, потомка Али, при котором она и началась по всей вероятности (в средине VIII столетия по Р. X.) признанием только семи имамов, вместо двенадцати, как обыкновенно принимают шииты. Постепенная обработка учения сложилась в полную систему уже через столетие: систематизировал это учение некто Абдалла, знакомый со многими религиями и сектами, слывший между своими соотечественниками весьма ученым мужем, а надобно заметить, что в то время арабы были образованнейшею нацией. Он процветал в половине IX века: около того же времени явились и переводы или извлечения из греческих писателей, сделанные сабейскими учеными язычниками, которых не могли смущать мнения классиков. Обилие математического отдела переводов отразилось и на учении асмаилигов, в котором числа и фигуры занимают не последнее место. Отъявленный материалист Абдалла пошел в своей системе отрицания очень далеко: это будет видно по следующему обозрению изобретенных им степеней знания.