Сафонъ смотритъ на насъ съ робкой надеждой, домашніе расцвѣтаютъ, и сразу становятся ласковѣе, словоохотливѣе и суетливѣе.
-- Покушайте чайку, второй самоварчикъ поставимъ!
-- Нѣтъ, спасибо, сыты. Курить у васъ нельзя?
-- Ничаво, курите, въ окошко курите!
Я распахиваю окно, сажусь возлѣ него, и, держа дымящуюся трубку на отлетѣ за окномъ, всякій разъ высовываюсь, чтобы затянуться и выпустить дымъ на воздухъ. Нельзя -- старовѣріе! Замирающій расколъ еще крѣпко цѣпляется за кой какіе старые обычаи. Но держатся ихъ старики, а молодые ужъ отстали. Такъ въ семьѣ Сафона старшіе уклонились отъ фотографированія, а молодежь при одномъ словѣ объ этомъ всполошилась и загодя обрядилась въ обновы.
Но насъ сильно клонило ко сну. Было около 9 ч. утра, когда мы съ Иванъ Григорьичемъ залѣзли на широкую деревянную постель съ холщевымъ пологомъ, стоявшую въ прохладныхъ сѣняхъ. Въ ней передъ тѣмъ спалъ Сафонъ. Приходя въ крестьянскія селенія на зарѣ, мы уже привыкли забираться въ мужицкія постели, которыя какъ разъ опрастывались къ этому времени. Характерно, что карелы спятъ на особыхъ деревянныхъ кроватяхъ, снабженныхъ тюфяками и подушками, тогда какъ здѣшніе русскіе располагаются просто на полу, раскинувъ на немъ овчину либо тюфякъ. На обиліе разнообразныхъ насѣкомыхъ, водившихся въ большомъ числѣ даже въ самыхъ чистыхъ карельскихъ избахъ, мы уже перестали обращать вниманіе. Впрочемъ, чистоту здѣсь очень наблюдаютъ, но препоны тому часто чинитъ бѣдность.
Когда мы проснулись, было уже далеко за полдень. Нашего пробужденія, должно быть, ожидали, потому что немедленно появился самоваръ, а къ нему калитки -- довольно вкусныя ржаныя ватрушки на маслѣ съ кашей, и "хворостъ", настоящій желтый хворостъ, какой изготовляютъ въ Петербургѣ нѣмецкіе булочники. Это была стряпня хозяйки, которая немалое время прожила въ Петербургѣ и обучилась тамъ столичному обращенію.
Вся компанія собралась снова въ томъ же составѣ, только настроеніе перемѣнилось. Сафонъ сдѣлался добродушно-разговорчивымъ -- разсказывалъ про здѣшнее житье, про хозяйство, про медвѣдей, какъ "обходятъ" ихъ, спящихъ зимой гдѣ-нибудь въ дремучемъ ельникѣ, и затѣмъ "продаютъ" любителямъ охоты, про расколъ и отношеніе къ нему мѣстнаго духовенства, притащилъ даже старую раскольничью книгу. Старушка и хозяйка тоже успокоились и стали сообщительнѣе. Словомъ настроеніе было такое, точно мы -- дорогіе гости, давніе пріятели, прихода которыхъ только и ждали. Впослѣдствіи, явившись по своему дѣлу въ Петербургъ, Сафонъ сообщалъ мнѣ, что наши рѣчи и выраженная нами увѣренность въ томъ, что онъ невиненъ, что его непремѣнно оправдаютъ, повліяли на него такъ, точно его спрыснули живой водой. Угнетаемый мыслью объ ожидающемъ его позорномъ наказаніи, онъ совершенно палъ духомъ, опустилъ руки и жилъ въ болѣзненно придавленномъ состояніи, не имѣя силъ заглушить въ себѣ сосущее чувство тревоги.
Настроеніе большака разливалось на всѣхъ окружающихъ. Въ домѣ преобладали бабы, изъ молодежи были только племянницы жены, которыхъ Сафонъ взялъ къ себѣ въ домъ; а бабы, извѣстно, сердобольны и жалостливы. Жалѣя хозяина, онѣ и сами упали духомъ, да и его растравляли своимъ несмолкаемымъ печалованьемъ. Наше вмѣшательство ограничилось лишь тѣмъ, что выразили непреклонную увѣренность въ отмѣнѣ приговора Окружнымъ Судомъ. Но и этого было достаточно, чтобы пришибленный бѣдой карелъ воспрянулъ духомъ. О какихъ вещахъ мы ни говорили, въ концѣ концовъ бесѣда неизмѣнно возвращалась все къ тому же злополучному дѣлу. Оно было пересмотрѣно заново по крайней мѣрѣ разъ пять, перебраны всевозможныя случайности, расчитаны послѣдствія, и результатъ получался всякій разъ въ нашихъ устахъ такой, что Сафонъ и домочадцы его расцвѣтали, да расцвѣтали, пока намъ положительно не надоѣло повторять свои увѣренія. Мы сами ни минуты не сомнѣвались въ благополучномъ исходѣ дѣла, и не ошиблись: окружной судъ отмѣнилъ приговоръ судебной палаты, избавивъ невиннаго крестьянина отъ позорнаго наказанія, каковое обстоятельство обошлось тому всего только въ двѣ проданныхъ коровы, въ проѣздѣ и проживаніи въ Петербургѣ и въ долгихъ нравственныхъ страданіяхъ, которыя съ нимъ дѣлило еще нѣсколько человѣкъ. Только! Я хорошо помню, какою радостью сіяло лицо этого неказистаго, жидкаго карела, когда онъ пришелъ ко мнѣ изъ суда послѣ того, какъ дѣло его приняло благопріятный оборотъ. Карелы вообще не экспансивны, а все же чувствовалось, что подъ нимъ земля плясала.
-- Какъ вы говорили, такъ и вышло! Въ одно слово! Скажи пожалуй!