-- Есть таки малость. Этой пакости много. Нынче только не слышно. Лѣтомъ, какъ задеретъ корову, лавасъ дѣлаемъ возлѣ. Такъ, на деревѣ бесѣдка, сучьями прикрыта. Разъ этта задавилъ онъ корову, сѣли мы съ товарищемъ въ лавасъ. Сидимъ. Товарищъ-то заснулъ, а я смотрю, не выйдетъ-ли. Онъ хитеръ тоже -- почуетъ, ни за что не выйдетъ. А только ходитъ онъ рыломъ въ землю, по верхамъ не смотритъ. Сижу, поглядываю. Только, слышь, затрещало. Глянулъ, а онъ изъ ельника-то и выходитъ. Вышелъ, сталъ, смотритъ, да лѣниво такъ-то пошелъ къ падали. Я ружье взвелъ, курокъ щелкъ, -- а онъ и станъ, смотритъ: услыхалъ, значитъ. Постоялъ, опять пошелъ. А я ему говорю такъ голосомъ своимъ: "Стой! куды идешь!" Поднялъ онъ этта морду, я его и хлопъ! Сразу повалился, въ другорядь не стрѣлялъ

-- А было такъ, чтобы прямо его стрѣлялъ, не съ лаваса.

-- Бывало и эдакъ. Въ позапрошломъ годѣ приходитъ одинъ крестьянинъ, нашей деревни тоже. "Полемъ,-- говоритъ Сафонъ,-- я медвѣдя обошелъ. Въ половинѣ, значитъ. Недалеко и лежитъ". "Что-жъ, говорю, пойдемъ!" На другой день вышли на лыжахъ; товарищъ сына взялъ, а со мной собака была, Жучка. Подняли мы его, огромный такой. Испугались мы, да и побѣжали. Мальченка-то на лыжахъ, не гораздъ бѣгалъ, отсталъ, а товарищъ и взмолился ко мнѣ. Онъ старый былъ, силы-то немного. "Выручи, Сафонъ, задеретъ звѣрь сына! Заставь вѣкъ Бога молить!" Сталъ этта я у елки, а медвѣдь-то вотъ онъ тутъ. Кричу товарищу, а онъ испугался гораздъ, не слышитъ. Вотъ, думаю, пропадать надо. Ухватился за елку лѣвой рукой, а винтовку прямо въ рыло звѣрю сунулъ. Почалъ онъ меня возить, упалъ я на колѣно, да, спасибо, за елку держусь, кабы не дерево, повалилъ бы, самъ ему ружье въ морду пхаю и къ себѣ не пускаю. Ружье заряжено, а стрѣлять не могу. Тутъ Жучка прибѣжала. "Жучка!" кричу, "Чтожъ ты! Выручай хозяина!" Почала она его сзади цапать, отпустилъ меня, на нее. Тутъ я его и стрѣлилъ.

-- Что-жъ товарищъ? Такъ и убѣжалъ?

-- Убѣжалъ. Потомъ прощенья просилъ. "Прости,-- говоритъ, напугался гораздъ". Кабы не елка, заѣлъ-бы меня звѣрь о ту пору. Скажи, пожалуй, какъ подошло!

На другой день мы ушли изъ Хомсельги. Сафонъ съ супругой вывелъ насъ на озеро и усадилъ въ лодку. Хозяйка сѣла за весла, и наша ладья поплыла по спокойной глади глухого озера, шурша бортами о рѣдкій камышъ, задѣвая разставленныя всюду снасти. На топкомъ берегу, гдѣ начиналась едва замѣтная тропинка, вившаяся въ глубь дремучей олонецкой тайги, добродушные карелы высадили насъ и, давъ послѣднія указанія насчетъ дороги, долго прощались, желая всякихъ благъ. Вскорѣ мы уже шли по глухой лѣсной тропѣ, едва различая ее въ полумракѣ чащи, среди грудъ обросшихъ мохомъ валуновъ.

Путь нашъ представлялъ уже не дорогу, а едва замѣтную тропинку, вившуюся между камней и поросшихъ ягодами кочекъ. Лѣтомъ по ней никто не ходитъ, а ѣздятъ лишь зимой, на саняхъ. Наступили сумерки, и мы съ трудомъ различали нашъ путь въ сумракѣ лѣса. Но вотъ тропинка сбѣжала въ низину, свободную отъ лѣса и поросшую высокой травой по поясъ. Нырнувъ подъ какую-то изгородь, она уходила въ зелень и... исчезала тамъ. Посовались мы туда, сюда. Нѣтъ нашей тропы, да и только.

-- Какъ быть?-- спрашиваемъ мы другъ друга.

-- Давайте, поступимъ, какъ Сафонъ съ медвѣдями,-- говорю я Иванъ Григорьичу. Начнемъ обходить поляну по опушкѣ лѣса, вы идите въ одну сторону, я -- въ другую, пока не пересѣчемъ тропу. Вѣдь должна-же она выходить снова въ лѣсъ.

Мы расходимся въ разныя стороны и бредемъ по кочковатому болоту, перелѣзая черезъ камни, валежникъ, продираясь черезъ кусты. Вскорѣ я нахожу что-то похожее на заросшую дорожку и аукаю своему спутнику. Онъ подходитъ, и мы начинаемъ обсуждать, то ли это, что намъ надо.