-- Очень просто, что наткнемся.
-- Такъ смотрите же, Иванъ Григорьичъ, планъ битвы таковъ: я стрѣляю первый, и коли разрывная пуля не кладетъ его на мѣстѣ, очередь за вами съ вашимъ револьверомъ, знайтесь съ нимъ, какъ хотите, пока я вкладываю новый патронъ.
-- Такъ онъ и будетъ дожидаться. Рявкнетъ, у васъ поджилки затрясутся, выроните ружье и съ патрономъ, да давай Богъ ноги.
-- Чего вы смѣетесь, поджилки у всякаго есть, а вы, смотрите, со страху въ меня не пальните вмѣсто звѣря.
Такъ, посмѣиваясь другъ надъ другомъ, мы разгоняемъ жуткое настроеніе, навѣваемое дремучей тайгой и понемногу шагаемъ впередъ да впередъ, пока черезъ нѣсколько часовъ не выходимъ къ жалкой карельской деревушкѣ, притаившейся у глухого лѣсного озера. Разговоры наши про медвѣдей оказались не совсѣмъ пустыми, такъ какъ карелы сообщили намъ, что уже третій день не пускаютъ скотъ въ лѣсъ, потому-что еще надняхъ медвѣдь задралъ у нихъ корову.
Эта деревня такъ и называлась Карельской. Большія сѣрыя избы съ покосившимися крыльцами жались къ озеру. Толпа карелъ въ рубахахъ и портахъ домашняго издѣлія собралась у крыльца поглазѣть на насъ. Внѣшность ихъ обличала бѣдность, а во взорахъ сквозило покорное равнодушіе къ своей участи. Затерянные среди лѣсовъ и озеръ, они жили отрѣзанными отъ міра, въ условіяхъ натуральнаго хозяйства, и натуральной бѣдности. Но цивилизація въ видѣ самовара, ситцевой рубахи и окладного листа мимоходомъ заглянула и сюда, заглянула и ушла. Впрочемъ нѣтъ, она оставила здѣсь школу, въ которой мы хлебали чай изъ сборной посуды, поглядывая на груду простой школьной мебели, составленной въ уголъ. Школа, помѣщалась въ бѣдной избѣ, учитель былъ въ отъѣздѣ, а отъ крестьянъ мы немного узнали о плодотворномъ вліяніи равнодушной къ ихъ просвѣщенію цивилизаціи. Сидя въ вечернемъ сумракѣ въ бѣдной, грязной избѣ, возлѣ покривившагося и незнакомаго съ кирпичнымъ порошкомъ самовара, я задавалъ себѣ вопросъ: зачѣмъ нужна этимъ дѣтямъ природы школа, эта школа, съ пятнадцатирублевымъ учителемъ, завербованнымъ нуждой изъ неудачниковъ духовнаго званія, со складами, буквой ѣ, "Вотчей" и "Богородицей"? Какой далекой, безполезной, даже глупой должна казаться имъ эта наивная премудрость, какъ трудно придти имъ, пахотникамъ и рыболовамъ, къ сознанію отдаленной выгоды, которую можетъ доставить счетъ и письмо тому изъ нихъ, кого судьба заброситъ въ городъ, гдѣ теперь ищущему работы частенько задаютъ вопросъ: "грамотный"? Школа и жизнь! жизнь и школа! Есть ли дѣйствительно связь между этой жалкой русской жизнью и еще болѣе жалкой русской школой? И невольно мысль моя неслась дальше на западъ, вдоль паралели, на которой стоитъ Карельское, и мелькали передъ глазами тучныя нивы Швеціи, лѣсопилки, рыбные заводы, мануфактуры, приводимыя въ движеніе шумными водопадами, и въ прочныхъ уютныхъ домахъ сидѣли за кофеемъ мужики, покуривая трубки и обсуждая послѣднія газетныя извѣстія, а еще дальше, за океаномъ, Минесотта, Асинибоя, паровые плуги на безпредѣльныхъ поляхъ, вѣялки, поѣздъ, грохочущій на всѣхъ парахъ черезъ глухую тайгу; и толстыя струны, по которымъ течетъ отъ могучаго водопада электрическая энергія. Тотъ же климатъ, та же природа! Тѣ же безпредѣльные лѣса, рыбныя озера, безчисленные кипящіе энергіей пороги, словомъ, та же возможность съ бою взять у природы лучшую долю; но что-то сдавливаетъ мысль, что-то парализуетъ волю и не даетъ простору жизненной дѣятельности. Гдѣ то сидятъ люди, которые рѣшаютъ за этихъ карелъ ихъ карельскіе жизненные вопросы: гдѣ можно и гдѣ нельзя рубить лѣсъ, воспретить или разрѣшить подсѣки, проводить или не проводить желѣзную дорогу, обучать ли по складамъ,-- по звуковому методу, или лучше не учить ничему, какъ и въ какой дозѣ сѣчь, какой пошлиной обложить заморскую соль, какимъ иконамъ молиться, какія книжки читать. Думаютъ вяло, черезъ пень колоду, съ отписками, переписками, подковырками, подвохами, съ мыслью о двадцатомъ числѣ, о командировкѣ заграницу и еще не знаю о чемъ.
Старый карелъ берется доставить насъ въ другой конецъ озера, къ деревнѣ Порожку, и вотъ, мы плывемъ по зеркальной водѣ, и робко плыветъ за нами отраженіе блѣднаго мѣсяца. Однообразный стукъ веселъ и тихій говоръ -- единственные звуки, нарушающіе ночную тишину.
Отъ Порожка наша дорога опять пошла дикимъ лѣсомъ, и много часовъ шли мы молча по дебри, страшное одиночество которой не нарушало ничто живое. Ни звуковъ, ни слѣдовъ звѣря или человѣка: мохъ, лѣсъ и небо, по которому недвижно стелятся серебристыя нити перистыхъ облаковъ. Иногда мы выходимъ на высокія плоскости, поросшія жидкимъ верескомъ-рыскуномъ; лѣсъ рѣдѣетъ, и тамъ и сямъ, какъ отсталые путники, стоятъ одинокія сосны съ черными низами стволовъ; очевидно, тутъ горѣлъ когда-то лѣсъ, и тощая почва не успѣла взростить новаго. Измученные ходьбой, мы ложимся на холодную землю подъ дымъ огонька, потому что комары, какъ мученія совѣсти, ни на мгновеніе не покидаютъ насъ. Въ тѣлѣ, передъ восходомъ солнца, чувствуется какое-то особое, острое истощеніе, и не хочется вставать, чтобы плестись все впередъ и впередъ.
Первымъ подымается Иванъ Григорьичъ. Ему, степняку, очевидно, жутко въ этой сѣрой лѣсной пустынѣ, прелести которой воспѣваютъ сѣверные раскольничьи гимны. Можетъ быть и по этой дебри брелъ до насъ странникъ въ скуфьѣ, "древлецерковное благочестіе храняще, скиташеся и живяше въ пустыни по лѣсамъ оу огненныхъ нудей, всякую нужду терпяше", шелъ и пѣлъ: "нѣсть спасенья въ мірѣ, нѣсть! Лесть одна лишь править, лесть! Смерть одна спасетъ насъ, смерть!"
-- Пойдемте, что лежать тутъ.