Мы вошли въ чистую горницу съ русской печью, дверь изъ нея вела во вторую, гдѣ на полу, на тюфякѣ, подъ одѣяломъ, изъ подъ котораго высовывались корявыя босыя ноги, лежалъ богатырскаго вида старикъ; красная рубаха была растегнута, засучена и открывала волосатую грудь и здоровенныя ручища. Старикъ, онъ же хозяинъ, понемногу проснулся, прокашлялся, и не нарушая своей великолѣпной позы, принялся командовать старухѣ и завелъ степенную рѣчь съ нами. Вскорѣ надъ нами послышался шумъ, и по лѣстницѣ изъ верхняго этажа спустился босоногій бѣлокурый парень съ груднымъ младенцемъ на рукахъ, большіе голубые глаза котораго наивно глядѣли на насъ.
-- Маменька, возьми Митю, все плачетъ, видно къ бабкѣ просится.
-- Давай его сюда, Митюху!-- густымъ басомъ сказалъ старикъ, принимая внука отъ сына. И здоровыя ручищи его бережно обняли маленькое тѣльце. Очутившись у дѣда, младенецъ принялся трогать его за усы, за бороду.
-- Ахъ ты мерзавецъ, мерзавецъ! Дѣдушку стараго за бороду трясешь! А ну ка еще, дерни его, стараго! Цапай! Цапай за носъ! Вотъ такъ, вотъ такъ!
-- Митенька дѣда обижаетъ? А гдѣ Митенька?-- ворковала изъ сосѣдней горницы старуха, громыхая самоварной трубой. И когда самоваръ вскипѣлъ и яичница поспѣла, Митенька перешелъ на руки бабки, которая цѣловала и миловала его, пока сверху не спустилась молодуха.
Вечеромъ, часовъ около 6, мы отправились въ баню. Баня, низкое прокопченное строеніе съ землянымъ наваломъ на крышѣ, стояла возлѣ самой рѣки. Мысль воспользоваться этимъ деревенскимъ удовольствіемъ возникла у меня въ то время, какъ я сидѣлъ у окна, курилъ трубку и смотрѣлъ на Шую. Внезапно мое вниманіе привлекли двѣ совершенно раздѣтыхъ дѣвицы, которыя, нимало не стѣсняясь ходившихъ по улицѣ, влѣзли въ рѣку и стали окунаться. Выглянувъ въ окно, я увидѣлъ, что онѣ исчезли въ банѣ.
Ивану Григорьевичу тоже захотѣлось бани. Спустя нѣсколько минутъ, мы уже шли туда съ вѣничкомъ подъ мышкой и очутились въ предбанникѣ, узкомъ бревенчатомъ пространствѣ безъ крыши. Баня была низкая, совсѣмъ черная горница, съ махонькимъ окошкомъ. Двѣ трети ея занимала печь, или не печь, а груда закопченныхъ булыжниковъ, поверхъ которыхъ нѣсколько наклонно лежали черныя отъ дыму доски. Это былъ полокъ. На полу стоялъ небольшой ушатъ съ горячей водой и что-то вродѣ лохани и ковшика. У пола было или казалось холодно, тогда какъ голову надо было нагибать и ходить согнувшись, потому-что на половинѣ высоты избы кончался умѣренно теплый поясъ и начинался жарко-тропическій, выше котораго подъ самымъ потолкомъ разстилался адъ. Но Иванъ Григорьичъ, которому нравился этотъ жгучій жаръ, плеснулъ на булыжникъ воды, и они зашипѣли, словно куча спавшихъ, но потревоженныхъ кѣмъ нибудь змѣй. Жаръ сталъ невыносимъ, но Иванъ Григорьичъ уговорилъ меня лечь на полокъ, обѣщая попарить, отчего, дескать, станетъ легче. Я согласился и, благодаря этому, узналъ, какой такой бываетъ вѣтеръ "самумъ" и что дѣлается съ человѣкомъ, который попалъ въ этотъ вихрь. Достаточно сказать, что я вскочилъ, выбѣжалъ, въ чемъ мать родила, на улицу и бросился въ рѣку. Изъ рѣки я вернулся въ баню. Собственно говоря, эта смѣна жара на холодъ и холода на жаръ дѣйствительно пріятна, и весьма понятно, почему парящіеся катаются зимой въ снѣгу и возвращаются изъ бани босикомъ. Я уже одѣвался, а Иванъ Григорьичъ еще наслаждался этимъ финско-руссскимъ удовольствіемъ, когда на сцену появились двѣ женщины съ кульками и вѣниками. Найдя въ банѣ мужчинъ, онѣ остались очень недовольны, но и не подумали удалиться, а преспокойно вошли въ баню и послѣ короткаго препирательства вытѣснили оттуда Ивана Григорьевича.
Такова простота здѣшнихъ нравовъ, простота, которую нельзя не увѣнчать пословицей honny soit qui mal y pense.
Ночь мы провели на верху, въ лѣтней горницѣ, на тюфякахъ, и спали отлично, не смотря на то, что маленькіе, но очень прыткіе, налившіеся кровью клопы мелкимъ бисеромъ катались по полу, словно затѣяли игру въ пятнашки. Я замѣтилъ, что эти сибариты не давали себѣ труда прокусывать себѣ собственныя отверстія въ нашей кожѣ, а устраивались у ранокъ и припухлостей, оставшихся послѣ комариной трапезы. Благодаря этому обстоятельству, укусы болѣли и не заживали дольше, а послѣ нѣкоторыхъ остались мѣтки "на всю жизнь".
Утромъ рано, въ пасмурную вѣтреную погоду, мы переправились черезъ Шую и пошли по дорогѣ на Петрозаводскъ. Кудлатыя темныя облака низко бѣжали надъ лѣсомъ, было уныло и одиноко. Часа черезъ два мы выбрались на Сулажъ-гору, съ вершины которой увидѣли въ одну сторону пройденную нами дорогу, уходившую вдаль сквозь лѣсныя заросли, а въ другой виднѣлся городъ. Два оборванныхъ пастуха, громко бесѣдуя, гнали по песчаной дорогѣ, стадо лѣниво плевшихся быковъ.