Къ ночи, усталые и отупѣвшіе, они, понурясь, шли въ свою казарму-тюрьму, гдѣ одни съ оханьемъ и стонами ложились на жесткія нары, а другіе, завѣсивъ окна халатами, до глубокой ночи азартно играли въ карты, и ихъ грубая брань и проклятія, лязгъ цѣпей и порою жестокія драки нарушали покой спящихъ. По праздникамъ арестанты слонялись безъ дѣла и собирались въ кучки. Тутъ шли пространные разсказы о разныхъ ловкихъ преступленіяхъ, о лихихъ побѣгахъ, о полулегендарныхъ герояхъ каторги, которые убѣгали вопреки всѣмъ преградамъ и знали Сибирь вдоль и поперекъ. Митя жадно прислушивался къ этимъ разсказамъ. Онъ понемногу узнавалъ, какъ готовятся къ побѣгу, собиралъ свѣдѣнія объ окружающей мѣстности, записывая такія подробности, которыя не надѣялся сохранить въ памяти, и въ безсонныя ночи по многу разъ обдумывалъ составленные имъ планы. Онъ долго колебался, бѣжать ли ему одному или съ. товарищами, сообщать ли имъ о своемъ намѣреніи или сохранить его въ тайнѣ, лишившись такимъ образомъ помощи, которую каторжники всегда оказываютъ бѣгущимъ. Въ концѣ концовъ въ немъ сложилось рѣшеніе положиться только на собственныя силы. Планъ бѣгства, составленный имъ, не отличался особенной оригинальностью, но былъ строго обдуманъ и тщательно подготовленъ.
Побѣги начинались обыкновенно весной. Просыпающаяся къ жизни природа даже на скудномъ и суровомъ Сахалинѣ, пробуждала въ только что выдержавшихъ тяжелое зимнее заключеніе каторжникахъ неутолимую жажду воли. Иногда стремленіе вырваться изъ клѣтки охватывало внезапно и неудержимо, и иной несчастный каторжникъ, убѣгалъ, очертя голову, при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ. Такого ждала либо пуля конвойнаго, мѣтко пущенная ему вслѣдъ, либо исполненное позора возвращеніе назадъ, въ тюрьму, гдѣ товарищи осыпали его градомъ насмѣшекъ, а начальство предавало жестокому наказанію. Весной надзиратели и конвойные боялись не этихъ бѣглецовъ изъ числа "шпанки", какъ каторжники называютъ сѣрую массу заурядныхъ обитателей тюрьмы, ея плебеевъ. Они зорко слѣдили въ это время за бывалыми "Иванами", сильными, дерзкими, опытными, совершившими не одинъ побѣгъ, которые являлись всегда коноводами всякихъ исторій и управляли послушной имъ "шпаной". Но "Иваны" дорожили своей репутаціей и не пускались въ рискованныя предпріятія, а если готовились бѣжать, то подбирали хорошую компанію. Въ такой компаніи Митѣ, "барину", не было мѣста.
Удачнѣе всего каторжники бѣгали изъ рудника. Тѣ, кто сговорились бѣжать, собравъ необходимый запасъ пищи въ видѣ черныхъ сухарей, прятались гдѣ-нибудь въ глухой шахтѣ и не выходили по окончаніи работъ на повѣрку. Разумѣется, надзиратели мигомъ соображали, въ чемъ дѣло, и размѣщали у выхода рудника стражу.
Въ этотъ моментъ все зависѣло отъ выдержки бѣглецовъ или отъ удачи. Они, если не хватало запаса пищи, или выползали ночью и, кинувшись въ разсыпную, удачно уходили въ темнотѣ изъ подъ выстрѣловъ, или отсиживались, пропитываясь своими запасами и той пищей, которую успѣвали приносить имъ сообщники, несмотря на зоркое наблюденіе конвоя. Въ такомъ случаѣ бѣглецы отлеживались въ темной шахтѣ, пока начальство не теряло терпѣнія и не снимало стражи, полагая, что бѣглецы уже успѣли выбраться изъ нея и были далеко. Митя избралъ этотъ способъ, какъ самый удобный.
Рудникъ, въ которомъ работала Митина партія, состоялъ изъ многихъ галлерей. Нѣкоторыя изъ нихъ уходили далеко вглубь горы и были заброшены. Чтолбы и балки, составляющіе скрѣплѣнія, давно не мѣнялись, они промозгли въ вѣчной сырости и мракѣ, такъ что ходить туда не рѣшался никто изъ страха, чтобы самый звукъ шаговъ и сотрясеніе воздуха не вызвали обвала. Эти галлереи и штреки служили убѣжищемъ для бѣглыхъ, и ими же рѣшилъ воспользоваться Митя.
ГЛАВА III.
Безъ языка.
Когда Сизую Спину выпустили изъ полиціи, онъ, лишившись друга, очутился чужимъ и безъ языка на улицахъ Одессы. Душевное состояніе его было вполнѣ подобно переживаніямъ собаки, внезапно потерявшей любимаго хозяина. "Вотъ, хозяинъ, былъ сейчасъ здѣсь, спокойно шелъ по троттуару въ толпѣ прохожихъ, но пока я съ интересомъ и полнымъ вниманіемъ обнюхивала фонарный столбъ, случилось что-то невѣроятное -- хозяинъ исчезъ!" Собака бѣгаетъ взадъ и впередъ, останавливается, взвизгиваетъ, опрометью кидается за обманчивымъ образомъ, и если она экспансивнаго характера, то быстро теряетъ голову и начинаетъ жалко и безпомощно метаться. Наружно Сизая Спина оставался каменно-спокойнымъ. Это вѣдь главный принципъ поведенія каждаго индѣйца -- ничему не удивляться, ничѣмъ не обнаруживать своего настроенія, ни тревоги, ни радости. Но въ душѣ онъ ощущалъ полное смятеніе, полную растерянность. Онъ пересталъ понимать что либо и двигался своимъ индѣйскимъ шагомъ совершенно механически. Потерю своего имущества, кошелька, "бумаги" онъ никакъ не ощущалъ, такъ какъ вообще не въ состояніи былъ придавать имъ какую либо цѣну -- до сихъ поръ за него вездѣ дѣйствовалъ Митя. Состояніе неопредѣленнаго страха, какое переживала душа индѣйца, постепенно однако смѣнилось другимъ: въ немъ выростало и становилось все сильнѣе одно желаніе -- уйти изъ этого скопища зданій, изъ толпы бѣлыхъ людей, вздохнуть воздухомъ преріи и лѣса. Онъ шелъ туда, гдѣ дома были ниже, стояли рѣже, гдѣ меньше двигалось людей, и къ ночи очутился за городомъ въ кукурузномъ полѣ. Вдали мерцали огни громаднаго города, глухо доносился гулъ оттуда, но кругомъ было тихо: мерцали звѣзды -- тѣ же, что надъ американской преріей, -- шелестели стебли маиса, еще зеленые и молодые. Чѣмъ-то роднымъ дохнуло на несчастнаго дикаря.
Сизая Спина сталъ думать. Въ душѣ его зарождалась злоба. Собственно, если не размышлять, то ему хотѣлось выйти на тропинку войны: сбросить одежду ненавистныхъ блѣднолицыхъ, раскраситься въ боевые цвѣта, протанцовать пляску смерти и съ томагавкомъ въ рукѣ, собравъ какъ можно больше скальповъ, отойти въ луга "далекаго запада" по слѣду всѣхъ великихъ героевъ, вождей племенъ. Но въ горѣвшемъ злобой сердцѣ Сизая Спина чувствовалъ присутствіе другого чуждаго чувства: тамъ струилась тоска по блѣднолицому брату. Его хотѣлось видѣть, найти его. Сизая Спина сидѣлъ и смотрѣлъ на звѣзды. Это не звѣзды, это души великихъ вождей, и съ ними Маниту, великій и благой духъ индѣйскаго народа. Пусть Маниту придетъ и скажетъ, что ему дѣлать.
И Маниту спустился и былъ съ Сизой Спиной всю ночь, а утромъ Сизая Спина зналъ, куда ему итти и что дѣлать. Эту ночь онъ провелъ въ столбнякѣ, все исчезло изъ окружающаго, былъ только Маниту кругомъ, какъ туманъ, и онъ, Сизая Спина. Они не бесѣдовали. Маниту не сказалъ ни слова, его не было видно, но онъ былъ кругомъ и все наполнилъ собою. Когда стало всходить солнце, Сизая Спина сказалъ себѣ: "надо отыскать прерію и лѣса, гдѣ нѣтъ блѣднолицыхъ. Тамъ Маниту скажетъ, гдѣ искать пропавшаго брата. А преріи и лѣса лежатъ на полночь". Туда и рѣшилъ направиться Сизая Спина.