Мысль его замерла и оцѣпенѣла, точно человѣкъ, который очутился на крутизнѣ и хочетъ лѣзть выше, но не можетъ, -- ухватиться не за что, а подъ ногами пропасть. Что было съ нимъ потомъ, Митя хорошо помнилъ и могъ бы разсказать, но этотъ періодъ въ его жизни заключалъ какъ бы одни только внѣшнія событія -- душа не участвовала въ нихъ. Онъ долго пробылъ въ большой, душной и гадкопахнущей комнатѣ съ толстыми рѣшетками на окнахъ, за которыми глухо ворковали и возились голуби. Кругомъ него было много сѣрыхъ людей, которые часто ссорились, ругались и, не переставая, бренчали кандалами, такими же, какія очутились на немъ, на Митѣ. Потомъ его вмѣстѣ съ этими людьми долго везли въ качавшемся фургонѣ сѣрые солдаты, и желѣзо ихъ оружія сверкало холодно и жестко. На пристани у моря, гдѣ пыхтѣлъ и дымилъ большой, весь обсыпанный людьми, какъ мухами, пароходъ, было очень холодно, и дулъ пронзительный вѣтеръ, гнавшій низкія сѣрыя облака и раздувавшій черный дымъ, а онъ валилъ изъ толстыхъ и высокихъ трубъ парохода безъ конца съ торопливымъ гудѣньемъ.
Много скучныхъ дней и тяжелыхъ ночей, нестерпимо душныхъ и противныхъ, какъ кошмаръ, испыталъ Митя, пока ихъ пароходъ съ партіей ссыльныхъ каторжниковъ плылъ на Сахалинъ. Оцѣпенѣніе, въ которое погрузилась душа Мити съ момента, какъ его осудили, продолжалось, и только этимъ онъ могъ себѣ объяснить, что выдержалъ плаваніе. Арестанты, спутники его, грубые и ожесточенные люди, которые, какъ звѣри, сидѣли за рѣшетками и за карауломъ и, какъ звѣри же, грызлись съ утра до ночи, скоро перестали обращать на него вниманіе.
Они поняли, что въ головѣ Мити неладно, и въ то же время, какъ не загрубѣла ихъ совѣсть, но и имъ было ясно, что Митя страдаетъ безвинно, и совсѣмъ не ихъ поля ягода. Это не мѣшало имъ обижать его -- его часто толкали, еще чаще ругали ни за что, спалъ Митя въ самомъ темномъ и душномъ углу, и частенько порцію его съѣдалъ кто-то другой. Заступиться было некому, а ему самому было все равно. Оцѣпенѣніе его продолжалось долго и, можетъ-быть, кончилось бы полнымъ безуміемъ, если бы не произошелъ одинъ, самъ по себѣ незначительный случай. Это было: въ Сингапурѣ.
Пароходъ стоялъ на рейдѣ и бралъ уголь. Цѣлый день возлѣ него толпились юркія лодки съ полуголыми туземцами, крики и кривлянія которыхъ забавляли каторжанъ. Къ вечеру суета затихла, запылала передъ короткими тропическими сумерками заря, и море, земля и небо стали необыкновенно красивыми. Митя стоялъ у рѣшетки и безъ мыслей смотрѣлъ на берегъ, приникнувъ лбомъ къ холодному желѣзу прутьевъ. Около него не было близко никого, только стоялъ часовой съ ружьемъ. Если бы Митя не находился въ томъ состояніи, въ какое впалъ на судѣ, то замѣтилъ бы, что часовой смотритъ на него какъ-то особенно, словно хочетъ заговорить. Онъ быстро и безпокойно озирался и кидалъ мимоходомъ испытующіе взоры на ничего незамѣчавшаго Митю. Вдругъ солдатъ сдѣлалъ шагъ по направленію къ арестанту и тихо сказалъ:
-- Чего смотришь? Али бѣжать хочешь?
Митя уловилъ только слово "бѣжать". Онъ откачнулся отъ рѣшетки и перевелъ свой пустой, блуждающій взоръ на солдата. Глаза того такъ. и впились въ Митю, и тонкія губы быстро шептали: -- "Слушай, землякъ, не сумнѣвайся. Я штрафованый, меня, какъ пріѣдутъ, драть будутъ. Самъ знаешь, не сладко. Выходи ночью къ рѣшеткѣ, мнѣ смѣна въ три часа, я отомкну, отомкну, понимаешь, до берега въ шлюпкѣ рукой подать, а искать недолго будутъ, въ пять отваливаютъ, а ты...
Въ это время изъ капитанской рубки появился штурманъ. Солдатъ мгновенно отстранился и замеръ съ ружьемъ у ноги, отвернувъ свое вострое лицо отъ Мити.
Эта рѣчь, произнесенная нервнымъ, быстрымъ шепотомъ, потрясла Митю до дна души. Колыхнулось что-то въ немъ, зашевелилось, и въ сердцѣ его, давно лишенномъ желаній и страстей, пробудилось первое, неясное стремленіе. Митя не спалъ ночь, его лихорадила проснувшаяся мысль. Въ спертой духотѣ арестантской каюты, во мракѣ, среди тяжелыхъ стоновъ и храпѣнія спящихъ, какъ будто онъ одинъ лежалъ живой на полѣ битвы между умирающими. Митя почти бредилъ. "Бѣжать! Бѣжать!" повторялъ онъ. Смутно и неясно, но ему уже начало представляться, что смертельный ударъ, нанесенный ему чудовищной людской несправедливостью, можно какъ-то ослабить, и что сдѣлать это можетъ никто иной, какъ онъ самъ. "Обмякъ, блаженный", сказалъ на другой день одинъ арестантъ, уловивъ съ небрежнымъ изумленіемъ новое выраженіе на лицѣ Мити, смѣнившее прежнюю тупую покорность и равнодушіе. Онъ попрежнему не обращалъ вниманія на окружающее и казался равнодушнымъ, но внутренно его почти била лихорадка; пробудившаяся мысль неудержимо кружилась все около одного и того же предмета, предположенія смѣняли одно другое, и когда пароходъ со своимъ печальнымъ грузомъ сталъ приближаться къ мѣсту назначенія, въ душѣ Мити изъ всѣхъ желаній, какія могутъ волновать лишеннаго свободы человѣка, осталось только одно -- страстное желаніе свободы.
Онъ успѣлъ успокоиться и вдуматься въ свое положеніе. Прежде чѣмъ бросить жребій, который рѣшалъ вопросъ жизни и смерти, надо было осторожно и терпѣливо изучить свое положеніе и затѣмъ построить планъ бѣгства. Вѣра въ то, что бѣгство возможно и есть единственное, оставшееся ему въ жизни, явилась теперь для Мити тѣмъ, чѣмъ бываетъ для утопающаго внезапно, вынырнувшая изъ бездны скала, за которую онъ успѣлъ судорожно ухватиться, къ которой прилипъ и замеръ, ожидая мгновенія, когда отхлынетъ валъ, и можно будетъ карабкаться выше. Эта вѣра поддерживала Митю. Если бы не было ея, онъ.давно наложилъ бы на себя руки -- до такой степени невыносима была его жизнь, въ которую не проливалось ни одного луча участія. Сизая Спина, родные были далеко, товарищи, люди огрубѣлые въ тюремныхъ нравахъ и несшіе наказаніе за самыя ужасныя преступленія, были по меньшей мѣрѣ равнодушны, начальство относилось ко всѣмъ невнимательно и жестоко.
Митю съ нѣсколькими товарищами отправили на рудникъ. Первую зиму на Сахалинѣ онъ провелъ въ жестокихъ мученіяхъ: днемъ парился подъ надзоромъ вооруженной стражи, работая глубоко внутри земли въ сырыхъ галлереяхъ, слабо освѣщенныхъ тусклыми лампочками. Одни бурили стальными бурами твердую скалу, другіе разбирали взорванную руду и отвозили ее въ тачкахъ и по рельсамъ вонъ изъ горы.