ГЛАВА IV.
Бѣгство.
Островъ Сахалинъ, въ дебри котораго судьба такимъ несправедливымъ образомъ закинула героя этого разсказа, не всегда считался островомъ. Европейцы узнали о его существованіи въ XVII ст. отъ голландскаго капитана Мартинъ Герится де Фриза, судно котораго на пути къ Курильскимъ островамъ зашло въ заливъ Терпѣнія. Затѣмъ островъ посѣтили знаменитые мореплаватели, французскій -- Лаперузъ въ 1787 г. и русскій -- Крузенштернъ въ 1805 г. Оба они, хотя изслѣдовали берега его, но за мелководіемъ, туманами и бурной погодой не рѣшались пройти проливомъ, отдѣляющимъ Сахалинъ отъ Азіятскаго материка и называемымъ теперь Татарскимъ. По странному стеченію обстоятельствъ оба знаменитые мореплаватели сошлись въ томъ убѣжденіи, что Сахалинъ не островъ, а соединенъ съ материкомъ южнѣе устьевъ Амура низкой полосой суши. Вѣроятно, ихъ ввели въ заблужденіе разсказы туземцевъ о томъ, какъ они переволакиваютъ свои лодки съ Амура на берегъ пролива. Самый проливъ открылъ вскорѣ послѣ Крузенштерна японскій морякъ Маміа-Ринзо, который вошелъ въ устье Амура и составилъ первую карту этихъ мѣстъ. Но въ Европѣ объ этой картѣ, понятно, ничего не знали. На Сахалинъ долгое время не обращали вниманія, но когда 50 лѣтъ тому назадъ русскіе захватили Амуръ, капитанъ Невельскій вторично открылъ Татарскій проливъ. Открытіе его, оставшееся долгое время неизвѣстнымъ иностранцамъ, спасло въ Севастопольскую кампанію русскій тихоокеанскій флотъ отъ истребленія. Когда подъ конецъ кампаніи въ этихъ водахъ появилась соединенная англо-французская эскадра, она вошла въ Татарскій проливъ -- "заливъ" въ полной увѣренности, что найдетъ въ этомъ длинномъ мѣшкѣ русскія суда и пустить ихъ ко дну. Но судовъ тамъ не оказалось; они точно провалились въ воду, а на самомъ дѣлѣ спокойно прошли проливомъ и укрылись въ устьѣ Амура.
Въ это время на южномъ, болѣе тепломъ концѣ Сахалина уже существовали японскія поселенія. Предпріимчивые японцы ловили здѣсь рыбу и морскую капусту, рубили лѣсъ, торговали съ айнами, вымѣнивая у нихъ мѣха и снабжая ихъ издѣліями своей промышленности, словомъ, устроились, какъ дома. Русскіе, занявъ сосѣдній Уссурійскій берегъ, заявили притязаніе на владѣніе островомъ, и японцы принуждены были уступить, удовольствовавшись Курильскими островами, и ушли съ Сахалина, крайне недовольные такимъ исходомъ дѣла. Первыя же изслѣдованія острова Сахалина обнаружили на немъ значительныя природныя богатства, какъ, напр., каменный уголь, разныя руды, прекрасный лѣсъ, необыкновенное обиліе пушного звѣря въ тайгѣ и рыбы въ рѣкахъ, морского звѣря въ прибрежныхъ моряхъ, и все это, несмотря на холодный климатъ, могло бы обезпечить будущему населенію безбѣдное существованіе, какъ это было видно на примѣрѣ японскихъ колонистовъ.
Однако случилось иначе. Нѣкоторое время островъ пустовалъ, а потомъ его рѣшили превратить въ колонію ссыльно-каторжныхъ. Люди, въ руки которыхъ попадаетъ участь людей, называемыхъ "преступниками", еще въ двадцатомъ вѣкѣ наивно вѣрятъ въ исправительную силу тюремныхъ колоній, гдѣ ссыльные подчинены строгимъ правиламъ и живутъ подъ угрозой безчеловѣчно-жестокихъ и нелѣпыхъ наказаній, гдѣ трудъ, дѣятельность, всякій шагъ ихъ должны согласоваться съ указаніями, которыя выработали для нихъ чиновники, живущіе за тысячи верстъ, незнакомые съ природой и условіями мѣстности и въ добавокъ совершенно безучастные къ судьбѣ злополучныхъ людей, которыхъ плохіе законы и небрежные суды обрекаютъ слишкомъ часто на рядъ незаслуженныхъ мученій. Положеніе становится еще болѣе горькимъ и часто совершенно невыносимымъ отъ того, что надзоръ за ними ввѣряется чиновникамъ, которые соглашаются ѣхать въ этотъ край свѣта на службу только соблазняемые особо выгодными условіями службы. Подъ ихъ началомъ находятся тюремные надзиратели, которые привыкли относиться къ заключеннымъ и ссыльнымъ съ грубой жестокостью, съ безотвѣтнымъ произволомъ попирать въ нихъ всякую человѣческую личность, наживаться около нихъ и нерѣдко предаваться всѣмъ необузданностямъ дикаго начальственнаго нрава, всегда увѣреннаго въ собственной безнаказанности. Безсмысленныя, никому не нужныя и совершенно безполезныя мученія, невѣроятныя преступленія, совершаемыя тамъ и ссыльными и надъ ними, страшная распущенность, безнаказанность, и недобросовѣстность не разъ уже описывались. Колонія ссыльныхъ, отъ которой наивные устроители ожидали исправленія нравовъ, превратилась въ самое гнусное гнѣздо пороковъ, въ скопище проклинающихъ жизнь людей, изъ которыхъ одни влачатъ подневольное существованіе въ ожиданіи мгновенія, когда для нихъ пробьетъ часъ освобожденія отъ узъ, а другіе, -- ихъ сторожа, -- ожесточаемые вздорной безцѣльностью своей дѣятельности, топятъ скуку и тоску жизни въ винѣ. А громадныя деньги, которыя тратились изъ году въ годъ на устройство поселеній, усовершенствованныхъ тюремъ, на рудники, шахты, дороги, склады продовольствія, на крупныя жалованья, проваливались какъ сквозь рѣшето на этомъ проклятомъ островѣ, про который обитатели его говорятъ: "кругомъ море, а въ серединѣ горе", "кругомъ вода, въ серединѣ бѣда".
Окруженный водою, островъ подымается изъ холоднаго моря мрачный, угрюмый, непріютный. И долгое время каждый годъ къ нему приставали пароходы, которые выгружали на его повитые туманомъ берега грузъ преступности, толпы людей, отъ которыхъ хотятъ освободиться этимъ простымъ способомъ, вмѣсто, того, чтобы заглянуть внутрь себя и посмотрѣть, отчего этихъ преступниковъ такъ много, и они ли одни виноваты въ этомъ,
Наступила весна. Какъ ни бѣдна, какъ ни сурова природа "проклятаго острова", на которомъ, кромѣ ссыльныхъ, каторжныхъ съ ихъ сторожами, и нѣсколькихъ несчастныхъ дикарей, нѣтъ иныхъ людей, но и здѣсь первое дыханіе тепла съ солнечнымъ припекомъ въ полдень, развертывающіяся въ душистые листочки почки деревьевъ и сизая мгла, стелющаяся по далекимъ сопкамъ, пробуждаютъ въ душахъ людей новыя и неясныя желанія. Тѣмъ тяжелѣе становилась жизнь осужденныхъ. Утромъ они должны были уходить съ яркаго свѣта дня въ темное подземелье, гдѣ по слизлымъ стѣнамъ сочилась вода, и стоялъ сырой, пронизывающій мракъ, который слабо освѣщали желтые огоньки лампочекъ, при каждомъ ударѣ по сверлу, долбившему крѣпкій камень дюймъ за дюймомъ, ударѣ, при которомъ изъ груди узниковъ вмѣстѣ со вздохами вырывались сдавленные стоны, они все сильнѣе чувствовали громаду горы, придавившую ихъ и скрывавшую отъ взоровъ солнце, волю и просторъ яснаго. дня. Вечеромъ они возвращались въ вонючую казарму подъ гремящій запоръ, возлѣ котораго до утра сторожилъ ихъ вооруженный часовой. Даже самые смирные и вялые дѣлались нервными; споры, драки и неистовства учащались, и скоро уже по камерамъ прокатились первые разсказы о свѣжихъ, то удачныхъ, то неудачныхъ побѣгахъ, совершавшихся на другихъ рудникахъ и работахъ. Митя тоже чувствовалъ на себѣ общее повышенное и въ тоже время давящее настроеніе. Онъ плохо спалъ, сильно уставалъ на работѣ и съ тревогой ждалъ приближенія момента, когда все то, о чемъ онъ думалъ и передумывалъ сотни разъ, изъ мечты должно было превратиться въ дѣйствительность. Много силы воли и напряженія мысли надо ему было, чтобы не давать разыгрываться воображенію, которое рисовало ему картины бѣгства; вотъ онъ крадется, вотъ раздался выстрѣлъ, и пѣвучая пуля несется надъ его головой, а онъ съ раскрытыми отъ ужаса глазами пробирается сквозь густой кустарникъ и гибнетъ потомъ голодной смертью въ безлюдной тайгѣ. Онъ уже началъ копить сухія корки, которыя осторожно пряталъ отъ любопытныхъ и подозрительныхъ взоровъ, вещь за вещью перенесъ изъ своего сундучка въ укромный уголъ шахты разные приготовленные имъ предметы, которыми съ немалымъ трудомъ запасался въ теченіи долгой зимы: обломокъ стали, который долженъ былъ служить огнивомъ, нѣсколько гвоздей, веревочки, тряпки, обрывокъ кожи, и небольшой, полусточенный, скверный ножъ. Его крайне безпокоило, что запасы пищи, которыя онъ копилъ въ шахтѣ, быстро плесневѣли отъ сырости, и онъ боялся, какъ бы желѣзные предметы также не пострадали отъ нея. Шахту онъ изучалъ въ теченіи всей зимы, также какъ мѣстность, которая разстилалась передъ входомъ въ нее. Онъ намѣтилъ камни, которые могли служить временнымъ укрытіемъ, изслѣдовалъ взоромъ чащу кустарника, разстилавшагося къ востоку вплоть до рѣчки, гдѣ за полосой тальника начиналась угрюмая тайга. Если ему удастся добраться до опушки ея, онъ почти спасенъ, по крайней мѣрѣ отъ пули и поимки. Раздумывая о направленіи, Митя рѣшилъ бѣжать къ востоку или сѣверо-востоку. къ берегу океана, такъ какъ тамъ не было поселеній и дорогъ. Онъ не зналъ, сколько до берега, но предполагалъ, что не болѣе 200 верстъ. Разстояніе это ужасало его, потому что Митя не могъ себѣ представить, какъ и чѣмъ онъ будетъ поддерживать свои падающія силы въ пустынной тайгѣ. Вообще предпріятіе представлялось по временамъ до того безумнымъ, что одна лишь неугасимо горѣвшая въ немъ жажда воли могла преодолѣть всѣ сомнѣнія, сломить послѣднія колебанія.
Митя ждалъ, когда подсохнетъ и потеплѣетъ.
Медленно или быстро течетъ время, все-таки рано или поздно наступаетъ срокъ, когда задуманное должно стать дѣйствительностью, и вотъ въ одинъ день, когда усталая артель, покончивъ работу, брела къ выходу по темной галлерейкѣ, Митя незамѣтно отсталъ. Кольцо свѣта, которое оставлялъ на стѣнахъ и потолкѣ шахты слабый и колеблющійся свѣтъ лампочки, удалялось и меркло, шаги и голоса исчезавшихъ во мракѣ людей постепенно замирали.
Въ сыромъ мракѣ Митя стоялъ, смотрѣлъ, и можно ли передать ту острую боль разлуки, какую онъ испыталъ, пока въ воздухѣ еще дрожали звуки, -- говоръ и шорохъ шаговъ людей, съ которыми у Мити было такъ мало общаго!