Митя двинулся назадъ, ощупывая мокрую, холодную стѣну, которая привела его въ намѣченное убѣжище. Но связь съ міромъ не порвалась еще. Внезапно Митя услыхалъ крики, доносившіеся къ нему слабо и протяжно, какъ тихое дуновеніе. Крики повторились нѣсколько разъ съ перерывами, и Митя прислушивался къ нимъ, почти изнемогая подъ гнетомъ соблазнительныхъ колебаній. Очевидно, это надзиратель послѣ повѣрки вернулся въ шахту и кричалъ, предполагая, что ввѣренный ему арестантъ заблудился и откликнется.;, Нѣтъ", -- прошепталъ, наконецъ, бѣглецъ -- "будь, что будетъ!" -- Онъ осторожно залѣзъ внутрь подпорки, сложенной изъ бревенъ наподобіе штабели. Гнилое дерево, мягкое, какъ губка, отваливалось кусками подъ его рукой и испускало нѣжный слабый свѣтъ. Митя съ замираніемъ сердца ожидалъ, что это старье рухнетъ, рухнутъ и своды, придавивъ подъ безобразной грудой обломковъ его бренное тѣло. Митя пожевалъ свои горьковатые, уже заплѣснѣвшіе сухари, свернулся калачикомъ, накрылся бушлатомъ и замеръ. Влажная и промозглая тишина, душный холодъ обнимали его со всѣхъ сторонъ. Иногда только гулко звучала падавшая съ потолка капля. Фантазія противъ воли рисовала во мракѣ страшные узоры, сердце стучало въ груди отъ волненія и неизвѣстности, Время струилось медленнымъ, холодѣющимъ потокомъ. О, какая это была ужасная ночь! Сырой холодъ пропитывалъ все, и вызываемыя имъ мученія вскорѣ изгнали изъ головы Мити всѣ другія мысли кромѣ ожиданія утра. Но онъ забылъ, что здѣсь въ шахтѣ утро не принесетъ ни свѣта, ни тепла. Временами онъ забывался, но просыпался опять, потому что коченѣли колѣни, локти, плечи, онъ кутался и шевелился, забывался опять и въ мукахъ кошмара напрягался понять, кто такой и за что истязуетъ его. Онъ не могъ мѣрять времени и не зналъ, когда наступитъ утро, но развѣ оно принесетъ ему облегченіе, развѣ горячій, розовый лучъ солнца заглянетъ сюда, въ глубь земли, чтобы оживить это дрожащее, скорченное тѣло?
О томъ, что наступилъ день, несчастный бѣглецъ догадался по шуму. До него стали доноситься глухіе, слабые крики, удары молотовъ, звучавшіе какъ тиканье кузнечиковъ, раскатистый, но замирающій грохотъ взрывовъ. Митя вылѣзъ изъ своей норы, подвигался, поѣлъ немного и выпилъ воды изъ лужи, которая стояла во впадинѣ пола. Это нѣсколько согрѣло и оживило его.
Должно быть его все-таки искали, потому что звуки шаговъ и голоса одно время раздавались близко отъ него, но что говорили, и кто были говорившіе, Митя не могъ распознать, какъ ни прислушивался. Время тянулось въ теченіе дня не такъ медленно: звуки отдаленной дѣятельности развлекали добровольнаго узника; кромѣ того, онъ ощупью шилъ изъ своихъ лоскутьевъ сумку. Мысль, что онъ каждое мгновеніе можетъ присоединиться къ прежнимъ товарищамъ, объяснивъ свое отсутствіе припадкомъ слабости и обморокомъ, также способствовала тому, что Митя терпѣливо сносилъ мракъ и непрекращавшійся холодъ. Но когда люди ушли, все затихло подъ землей, и наступившая ночь, какъ нѣмое чудовище, снова схватила его въ свои объятія, Митя не выдержалъ. Онъ рѣшилъ выбраться изъ шахты еще въ эту ночь, или если не бѣжать, то по крайней мѣрѣ послушать у выхода, что дѣлается снаружи. Пробираясь ощупью вдоль стѣны, онъ осторожно переходилъ и считалъ отвѣтвлявшіяся отъ его галлереи штреки, какъ вдругъ на одномъ перекресткѣ запнулся ногами обо что-то мягкое и упалъ. Паденіе было совершенно неожиданное. Испуганный бѣглецъ, приподнялся, сѣлъ, потирая ушибленную грудь... и протянулъ руку, чтобы изслѣдовать причину катастрофы. Концы его. пальцевъ ощутили ворсистое, шерстистое и мягкое. Митя въ ужасѣ отдернулъ руку. Казалось, у ногъ его лежитъ что-то живое и страшное въ своей неподвижности и молчаливости. Преодолѣвъ испугъ, онъ снова осторожно ощупалъ то, что возбудило въ немъ ужасъ, и съ удивленіемъ догадался, что это, нѣчто -- какая-то суконная матерія. Онъ притянулъ ее, развернулъ, ощупалъ... Это, несомнѣнно, былъ арестантскій бушлатъ. Но какъ попалъ онъ.сюда? Неужели кто-нибудь могъ забыть, обронить его? Митя недоумѣвалъ. Однако находка совершенно измѣняла его планы и вмѣсто того, чтобы ползти къ выходу и бѣжать сквозь подстерегавшую его стражу, Митя пробрался назадъ въ свое убѣжище. Ночью, лежа подъ теплой, двойной покрышкой онъ испытывалъ одинокое счастье. Одно, что нарушало его покой, это шорохи и какой-то шелестъ, долетавшій по временамъ издалека. Митя нѣсколько разъ приподнималъ голову и подолгу прислушивался, но разгадать причину не могъ. Былъ ли это звѣрь, человѣкъ, или просто воображеніе его разстроилось въ долгомъ мракѣ среди страданій отъ холода, одиночества и неизвѣстности -- онъ не зналъ. Митя переждалъ эту ночь, слѣдующій день, еще одну ночь и день и рѣшилъ выползти вонъ на четвертую ночь. Ему казалось, что больше двухъ, самое большее, трехъ ночей его не станутъ караулить. Ночью покой его опять смущали подозрительные звуки. Выспавшись за день, онъ рѣшилъ не спать ночь, а чтобы знать время, онъ сосчиталъ, черезъ сколько минутъ падаетъ самая звучная изъ всѣхъ капель, нарушавшихъ тишину, и шлепанье которыхъ онъ научился различать. По воцарившемуся въ шахтѣ безмолвію Митя отгадалъ время окончанія работъ, а потомъ оставалось только считать капли, которыя падали достаточно рѣдко.
Изъ шахты надо было выбраться до разсвѣта, въ первые часы утра, когда кругомъ лежитъ еще туманъ, и утомленная засада могла поддаться соблазнительной дремотѣ. Передъ отверстіемъ выхода Митя удвоилъ осторожность и ползъ, задерживая даже дыханіе. Когда онъ останавливался и прислушивался, то среди частыхъ и глухихъ ударовъ колотившагося въ его груди сердца ему казалось, онъ слышитъ шорохъ крадущихся за нимъ людей. Трое сутокъ, проведенныхъ во мракѣ и холодѣ, на скудной пищѣ, въ состояніи тревожнаго ожиданія могли разстроить самое крѣпкое воображеніе, и Митѣ казалось, что ему мерещится то, чего на самомъ дѣлѣ нѣтъ. Но онъ не могъ стряхнуть со своей души невольный и тягостный страхъ. Вотъ подуло свѣжимъ воздухомъ. Близокъ выходъ. Что ждетъ его впереди? Митя осторожно подобрался къ выходу. Онъ долго лежалъ, приглядываясь, прислушиваясь со страхомъ и въ то же время съ наслажденіемъ вдыхая свѣжій и, какъ ему казалось, душистый воздухъ, струишійся навстрѣчу.
Шерохъ и шепотъ, которые смущали его воображеніе въ теченіе долгихъ, проведенныхъ въ подземельи часовъ, продолжали смущать его. Слабые звуки эти слышались гдѣ-то въ дали темной пасти, изъ которой выползалъ Митя, и ему казалось, что этотъ шепотъ и ропотъ -- вздохи и жалобныя рѣчи тѣхъ душъ несчастныхъ, которыхъ задавило нѣкогда въ шахтѣ. Но часы бѣжали, приближался разсвѣтъ, и надо было выходить наружу. Слабый свѣтъ казался яркимъ. Свѣжій морозный воздухъ и роса, покрывавшая сѣдымъ налетомъ вихрастую траву и камни -- вотъ что встрѣтило Митю, когда онъ выползъ. Вмѣстѣ со свѣтомъ и воздухомъ къ душѣ возвращались ея силы, но долгое томленіе во тьмѣ отозвалось таки тѣмъ, что на мгновеніе Митя почувствовалъ сильное головокруженіе. Когда слабость прошла, Митя сталъ пристально озираться. Онъ лежалъ, прижавшись, какъ бы прилипнувъ къ каменистой почвѣ, и его сѣрый арестантскій бушлатъ помогалъ ему укрываться среди обломковъ подобно тому, какъ опереніе спасаетъ отъ взора охотника лѣсную птицу, прильнувшую къ болотной кочкѣ.
Туманъ одѣвалъ окрестность. Сквозь неподвижную мглу его слабо обрисовывались группы кустовъ, гдѣ могла скрываться засада, Митя осторожно и медленно поползъ вправо отъ шахты, стараясь не шевельнуть ни одинъ камешекъ, не колыхнуть ни одной высокой травинки, не ударить кайлой, которую онъ захватилъ изъ шахты для обороны отъ людей и звѣрей, о какой либо выступъ скалы. Сколько времени онъ ползъ, Митя не помнитъ, помнитъ только, что онъ благополучно достигъ кустовъ, гдѣ и залегъ.
Все по прежнему было безмолвно и недвижимо кругомъ. Небо наверху, разгораясь розовымъ и золотымъ, становилось свѣтлѣе, уже тамъ и сямъ черезъ покровъ туманной мглы сквозила нѣжная синь его, и края высокихъ облаковъ, подрумяненныхъ восходящимъ солнцемъ, неподвижно рдѣли въ вышинѣ. Туманъ таялъ, и вскорѣ Митя, котораго страшно трясло отъ холода и сознанія опасности, различилъ вдали темную полосу лѣса. Еще нѣкоторое время онъ осторожно пробирался сквозь чащу кустарника, а когда ему показалось, что опасный поясъ остался позади, онъ поднялся и пошелъ, опираясь на длинную кайлу, какъ на посохъ.
И вдругъ позади ахнулъ выстрѣлъ, словно кто ударилъ хлыстомъ по воздуху. Митя инстинктивно обернулся. Вправо отъ него, колебля и ломая встрѣчный кустарникъ и мелькая сѣрымъ пятномъ на полянахъ, бѣжалъ человѣкъ, за нимъ бѣжалъ другой съ ружьемъ на перевѣсъ, и стальной штыкъ его оружія сверкалъ порой розовымъ. отблескомъ. Одно только мгновеніе Митя стоялъ неподвижно. Затѣмъ онъ повернулся и опрометью, что было силы, ринулся по направленію къ лѣсу. Это былъ бѣгъ за жизнь. Прежде, когда Митѣ приходилось иногда переходить рельсы передъ самымъ носомъ надвигающагося локомотива, онъ старался не думать объ его громыхающей массѣ и быстро вертящихся колесахъ, а тщательно смотрѣлъ себѣ подъ ноги, чтобы не спотыкнуться и не упасть, и такая медлительность была разумна. И теперь, улепетывая во всю легкость своихъ ногъ, Митя старался не думать о солдатѣ, который, можетъ быть, несется за нимъ или, припавъ на колѣно, уже цѣлитъ по немъ, и черезъ мгновеніе свистящая пуля уложитъ, его тамъ, гдѣ онъ думалъ уже быть свободнымъ. Митя бѣжалъ, избѣгая топкихъ мѣстъ, грудъ камней, выбирая извилистый путь сквозь чащу, гдѣ она росла гуще. Но два надѣтыхъ бушлата, оковы, кайла и мѣшечекъ обременяли его, и скоро, чтобы не задохнуться, онъ смѣнилъ бѣгъ; на торопливый шагъ. Пока Митя бѣжалъ, раздался еще выстрѣлъ и еще, но не было слышно криковъ. Уже бѣглецу казалось, что онъ благополучно избѣгнулъ внезапно выросшей опасности, какъ впереди изъ-за куста, къ которому торопился Митя, вынырнула сѣрая шинель. Въ то самое время, какъ Митя сталъ, словно вкопанный, застывъ отъ изумленія и испуга, сверкнулъ тонкимъ снопомъ длинный огонь, и въ воздухѣ у самаго уха Мити что-то сильно визгнуло. Митя какъ во снѣ понялъ, что это свистнула пуля, что смерть его промчалась мимо, и что если онъ не сдѣлаетъ чего-то, то она сейчасъ вернется, потому что уже звякаетъ замокъ отпираемаго ружья. Что-то громадное и ужасное поднялось въ душѣ Мити, что-то такое, отъ чего волосы на головѣ его шевельнулись, отъ чего грудь его широко расперло, какъ кузнечный мѣхъ, и онъ, взмахнувъ кайлой, издавая не человѣческій, а звѣриный, полный безграничной ярости ревъ, ринулся впередъ. Должно быть видъ его былъ дѣйствительно исполненъ ужаса, потому что мелкорослый солдатикъ, выронилъ ружье и, пятясь, смотрѣлъ на приближавшагося врага страшно расширенными голубыми глазами, въ которыхъ, какъ двѣ неподвижныхъ точки, чернѣли остановившіеся зрачки. Пятясь, онъ, какъ заяцъ лапками, махалъ передними руками и вдругъ споткнулся о кочку и повалился на спину. Еще мгновеніе и тяжелая, силой отчаянія поднятая кайла ушла бы до ручки въ мягкое тѣло. Но этого не произошло! Голубые, расширенные ужасомъ глаза съ бѣлобрысыми рѣсницами и неподвижные зрачки остановили Митю. Вѣдь передъ нимъ лежалъ испуганный и жалкій человѣкъ! Могла ли подняться его рука на безоружнаго? Митя мгновенно отрезвѣлъ. Въ кустахъ могли быть еще солдаты, да и этотъ блѣдный и почти мертвый отъ испуга могъ оправиться. Каждая минута была дорога. Митя быстрымъ движеніемъ подобралъ ружье и окинулъ бѣглымъ, пронзительнымъ взглядомъ конвойнаго, который сидѣлъ теперь на землѣ, вцѣпившись въ болотистую почву руками. Револьверъ и сумка съ патронами кинулись первыми въ глаза. Недолго думая, Митя однимъ взмахомъ сорвалъ оружіе, а снять сумку помогли ему блѣдные, дрожащіе пальцы солдата. Кинувъ взглядъ кругомъ себя, Митя, словно тигръ, уходящій широкими прыжками отъ охотниковъ, бросился впередъ, и рука его, сжимавшая холодный, стальной стволъ, казалась ему такой же твердой и безпощадной, какъ сталь. Онъ чувствовалъ теперь, что бѣжитъ не какъ звѣрь, пригнувшій отъ страха уши и мчащійся стрѣлой впередъ, не разбирая дороги, а какъ смѣлый воинъ, который каждое мгновеніе готовъ обернуться и дать жестокій отпоръ. Что-то увѣренное, широкое и яркое играло въ его душѣ, и все, что, разстилалось кругомъ, казалось, свѣтилось тѣмъ же торжествомъ и шептало ласково и привѣтливо: "свобода, свобода!"
Но опасность еще не миновала. Митя стремительно шелъ впередъ, туда, гдѣ сверкало восходившее солнце и чернѣла тайга.