ГЛАВА VII.
Допросъ и пытки.
Въ четвергъ 5 мая около полудня караванъ съ плѣннымъ Нейфельдомъ вступилъ въ Омъ-Дерманъ, не возбудивъ вначалѣ ничьего любопытства. Но вскорѣ распространилась молва о прибытіи "плѣнныхъ", и на базарѣ уже тысячи народу толпились кругомъ верблюда Нейфельда, такъ что процессія съ трудомъ проложила себѣ путь до мѣста близъ могилы Махди, предназначеннаго для общихъ молитвъ правовѣрныхъ. Здѣсь.
Нейфельда посадили подъ навѣсъ, а двое изъ стражей отправились увѣдомить обо всемъ халифа. Вскорѣ къ Нейфельду приблизилось нѣсколько человѣкъ изъ свиты халифа и въ томъ числѣ Златинъ-паша, который успѣлъ шепнуть ему по нѣмецки: "будьте вѣжливы, скажите имъ, что вы нарочно прибыли къ Махди, чтобы принять его вѣру, и не говорите со мной". Затѣмъ послѣдовалъ вопросъ:
-- Зачѣмъ ты сюда пришелъ?
-- Затѣмъ, что не могъ поступить иначе, -- отвѣтилъ Нейфельдъ.-- Я оставилъ Египетъ и пустился въ торговое путешествіе, а не затѣмъ, чтобы сражаться, но твои люди схватили меня, и привели сюда. Чего же вы еще спрашиваете меня?
При этихъ словахъ Златинъ спрятался за спины своихъ товарищей и знаками старался дать понять плѣнному, чтобы онъ выражался болѣе почтительно и покорно. Но Нейфельдъ былъ такъ раздраженъ непривычной для него дерзостью этихъ дикарей и утомленіемъ пути, что не могъ подавить своего гнѣва. Еще долго разспрашивали его, считая за военнаго пашу, объ египетскихъ войскахъ, ихъ расположеніи, передвиженіяхъ, числѣ, о крѣпостяхъ и т. д. и на все получались довольно фантастическіе отвѣты. Покачавъ головой съ видомъ недовѣрія, эмиры наконецъ отошли отъ плѣннаго, предоставивъ его любопытству толпы.
Съ плѣннаго сорвали одежду, въ замѣнъ которой ему дали старый солдатскій китель и бумажные штаны, затѣмъ крѣпко связали ему ноги и навѣсили на шею кольцо съ длинной тяжелой цѣпью. Ночью народъ кучками приходилъ поглазѣть на него. Кругомъ все время раздавался зловѣщій ревъ умбая -- громадныхъ трубъ, сдѣланныхъ изъ цѣльнаго выдолбленнаго слоноваго клыка. Какая то женщина съ дикимъ крикомъ и пѣньемъ долго плясала передъ плѣннымъ, движеньями и жестами изображая какія то сцены. Возлѣ плѣннаго сидѣла, горько плача навзрыдъ, его служанка Хассина, къ которой Нейфельдъ, наконецъ, обратился съ вопросомъ, что все это означаетъ. Изъ отрывистыхъ словъ ея онъ понялъ, что умбая звучатъ всю ночь, если на слѣдующій день предстоитъ казнь -- этими звуками правовѣрные приглашаются присутствовать при ней, а пляшущая женщина изображала завтрашнія мученія Нейфельда передъ и во время казни и тѣ пытки, какимъ онъ въ качествѣ невѣрнаго подвергнется въ аду. Кто-то изъ стражи подтвердилъ слова Хассины, и Нейфельдъ съ любопытствомъ осужденнаго къ смерти слушалъ самое описаніе казни. Онъ представлялъ себѣ залитую народомъ площадь, отряды дервишей, звуки роговъ и барабановъ, эмировъ, палача и себя въ качествѣ главнаго дѣйствующаго лица этого представленія, и въ головѣ его назрѣвала мысль ни въ какомъ случаѣ не дать этимъ варварамъ насладиться такимъ зрѣлищемъ.
На восходѣ солнца къ плѣнному приблизился дервишъ и связалъ ему пальмовой веревкой руки ладонями внутрь. Затѣмъ онъ взялъ палочку и такъ крѣпко закрутилъ съ ея помощью веревку, что волокна ея глубоко врѣзались въ мясо. Какую страшную боль испытывалъ Нейфельдъ, можно представить себѣ изъ того, что раны отъ этой операціи долго не заживали и оставили на рукахъ навсегда жестокіе рубцы. Отъ невыносимой боли на всемъ тѣлѣ плѣннаго выступилъ холодный потъ и, когда онъ уже не въ состояніи былъ скрывать испытываемаго мученія, его вытолкали изъ шалаша для потѣхи толпы. Съ обнаженной головой стоялъ онъ подъ палящими лучами солнца, кругомъ бѣсновалась тысячная толпа, ревъ которой въ соединеніи съ звуками роговъ производилъ ужасающее впечатлѣніе на человѣка, измученнаго утомительнымъ путешествіемъ и безсонною ночью, проведенной въ ожиданіи ужасной казни.
Нейфельдъ думалъ, что уже наступилъ его послѣдній часъ. Изнемогая отъ боли, опустился онъ на колѣни и, нагнувъ голову, ожидалъ смертельнаго удара, но его снова заставили подняться на ноги, вѣроятно, съ цѣлью продлить наслажденіе, доставляемое этимъ зрѣлищемъ толпѣ. Нѣсколько дервишей, вооруженныхъ копьями и мечами, начали съ нимъ зловѣщую игру: они подскакивали, замахнувшись мечемъ или копьемъ, какъ бы собираясь нанести ударъ, опять отпрыгивали, снова приближались, и все это время два трубача, съ трудомъ сдерживая тяжелыя умбая, оглушительно трубили въ самыя уши несчастной жертвы.