-- Иди къ халифу и скажи, что казнь онъ можетъ назначить самъ, но если онъ въ самомъ дѣлѣ хочетъ оказать мнѣ милость, то пусть покончитъ со мной поскорѣе, потому что солнце жестоко печетъ мнѣ голову.
-- Сейчасъ, сейчасъ ты умрешь, -- отвѣтилъ кади. Но кѣмъ ты хочешь умереть -- правовѣрнымъ мусульманиномъ или кафиромъ (невѣрнымъ)?
Эти проволочки до того взбѣсили Нейфельда, что онъ крикнулъ кади въ лицо:
-- Вѣра не одежда, чтобъ ее снимать сегодня и бросать завтра!
Лицо кади исказилось отъ злобы, но не успѣлъ онъ отвѣтить, какъ на мѣсто прибылъ всадникъ, протискавшійся сквозь толпу, и шепнулъ кади нѣсколько словъ.
-- Будь счастливъ, -- сказалъ кади, обратясь къ Нейфельду, -- ты не умрешь, халифъ въ неизреченной милости своей пощадилъ тебя!
-- Зачѣмъ же? Развѣ я просилъ о пощадѣ?-- спросилъ Нейфельдъ, твердо увѣренный, что вся эта сцена не болѣе, какъ новая игра кошки съ мышью.
Но вмѣсто отвѣта его снова посадили на осла и повезли къ прежнему шалашу. Вѣроятно кто-нибудь увѣдомилъ халифа, въ какомъ ужасномъ, состояніи были руки плѣнника, и въ своей неизреченной милости онъ послалъ человѣка съ приказаніемъ снять веревки. Плѣннику принесли въ изобиліи пищу, но онъ отказался отъ нея, предоставивъ ее своимъ мучителямъ палачамъ. Онъ даже заставилъ себя улыбнуться, когда одинъ изъ нихъ сталъ жаловаться ему, что не можетъ ѣсть, потому что губы и щеки его, день и ночь трубившія въ умбая, распухли и потрескались до того, что не даютъ ему ѣсть.
На другой день Нейфельда снова привели къ нѣсколькимъ кади, среди которыхъ находился Златинъ-паша и, какъ потомъ оказалось, самъ халифъ Абдуллахи. Здѣсь Нейфельду представили захваченное при немъ и написанное на англійскомъ языкѣ письмо генерала Стифенсона и спросили, не это ли фирманъ (указъ) о назначеніи его, Нейфельда, пашой областей, въ которыхъ господствовалъ халифъ.
-- Нѣтъ, это совершенно частное торговое письмо, -- отвѣтилъ Нейфельдъ.