Златинъ, которому приказали перевести тутъ же письмо, разумѣется перевелъ его такъ, что содержаніе письма подтверждало показаніе Нейфельда. Затѣмъ допросчики допросили Нейфельда, не желаетъ ли онъ написать письмо родственникамъ, но когда онъ согласился, то халифъ приказалъ написать письмо по арабски, а Нейфельду дали только подписать его. Справедливо опасаясь, что въ письмѣ написано совсѣмъ не то, что онъ желалъ бы написать, Нейфельдъ вмѣсто подписи нацарапалъ внизу по нѣмецки: "Все вранье", послѣ чего письмо отправили съ нарочнымъ въ Египетъ.
Это былъ послѣдній допросъ. Послѣ него плѣннаго отвели назадъ въ его шалашъ и черезъ нѣкоторое время сняли цѣпи и сказали, что переведутъ въ тюрьму.
Своимъ спасеніемъ Нейфельдъ, кромѣ собственнаго присутствія духа и мужества, которое, дѣйствительно, произвело сильно впечатлѣніе на халифа, слѣдившаго за всѣми истязаніями Нейфельда изъ окна своего дворца, обязанъ Златину-пашѣ. Златинъ, находясь самъ въ сильномъ подозрѣніи, осторожными совѣтами надоумилъ халифа попытаться обратить Нейфельда въ истинную вѣру, заключивъ его въ тюрьму Тамъ, дескать, онъ образумится и подъ руководствомъ кади вскорѣ признаетъ истины вѣры и перейдетъ въ махдизмъ.
ГЛАВА VIII.
Въ тюрьмѣ.
Тюрьма, въ которой Нейфельду предстояло протомиться нѣсколько лѣтъ, представляла низкое помѣщеніе въ 30 квадратныхъ футовъ. Крыша поддерживалась толстыми каменными столбами, стѣснявшими и безъ того ничтожное помѣщеніе. На дворѣ Нейфельду наложили на ноги тяжелыя цѣпи, позволявшія ему передвигаться только мелкими шагами и то съ большимъ трудомъ. На шею снова повѣсили большое тяжелое кольцо, отъ котораго на грудь спускался обрывокъ громадной цѣпи. Затѣмъ его толкнули подъ низкіе своды и указали мѣсто у задней стѣны между двумя истощенными, какъ скелеты, заключенными. Они, оказалось, были больны оспой и лежали на грязномъ полу, повидимому, безъ признаковъ сознанія. Кромѣ нихъ, на грязномъ полу топталось и валялось еще около 30 человѣкъ. Въ крышѣ было сдѣлано нѣсколько отверстій, должно быть для провѣтриванія, но воздухъ въ этомъ ужасномъ помѣщеніи обновлялся хоть нѣсколько, лишь когда на мгновеніе отпиралась тяжелая желѣзная дверь.
Въ тюрьмѣ стояла такая невыносимая вонь и духота, что Нейфельдъ вскорѣ почти лишился сознанія и видѣлъ и помнилъ только какъ сквозь сонъ, что вечеромъ къ нимъ втолкнули еще цѣлую толпу, послѣ чего въ тюрьмѣ на всю ночь воцарился страшный шумъ: гремѣли и звенѣли цѣпи, стоны больныхъ и умирающихъ сливались съ бормотаньемъ молившихся, но всѣ эти звуки покрывали страшныя ругательства и проклятія. Мѣста для заключенныхъ было такъ мало, всѣ такъ жаждали протискаться къ стѣнѣ или столбу, гдѣ можно было, по крайней мѣрѣ, прислониться спиной къ опорѣ, что всю ночь въ тюрьмѣ шла глухая " борьба". Сильныя со страшными проклятьями отталкивали слабыхъ, били. цѣпями направо и налѣво, топтали упавшихъ и больныхъ; упавшіе кусались и царапались, хватали шагавшихъ за ноги, валили ихъ, стонали, кричали. О снѣ нечего было и думать. Духота достигла такой степени, что когда утромъ струя свѣжаго воздуха ворвалась въ открытыя ворота. Нейфельдъ лишился чувствъ. Его вынесли на дворъ, но едва онъ пришелъ въ себя, какъ сторожа загнали его обратно въ тюрьму, "чтобы онъ привыкъ къ ней". Первые три. дня прошли для него въ состояніи какого-то лихорадочнаго безумія, и руки и ноги болѣли отъ тяжести цѣпей. На четвертый день къ нему прислали Хассину, чтобы она приготовила ему пищу и омыла ему тѣло. Всѣ эти дни Нейфельдъ не ѣлъ ничего, не выпилъ даже глотка воды.
Когда Нейфельду было, наконецъ, позволено; сидѣть на дворѣ, онъ понемногу познакомился со своими сотоварищами по несчастью, но это знакомство требовало большой осторожности, потому что заключеннымъ подъ страхомъ наказанія плетьми запрещалось болтать другъ съ другомъ. Обыкновенно заключенные жадно накидывались на всякаго вновь прибывшаго, въ надеждѣ получить отъ него свѣдѣнія, но отвѣчать имъ надо было весьма осторожно: между ними было не мало шпіоновъ, нарочно посаженныхъ сюда халифомъ, и всякій ропотъ на тюремныя порядки, на правленіе, на халифа или надежда бѣжать, прорвавшаяся въ разговорѣ, или, что еще хуже, упованія на египетское правительство и его войска немедленно передавались халифу и вызывали казни и наказанія. Были между заключенными и добровольные шпіоны, которые надѣялись облегчить этимъ способомъ собственную участь. Въ числѣ содержавшихся въ тюрьмѣ было много солдатъ, захваченныхъ въ плѣнъ при взятіи Хартума. Они проводили здѣсь день за днемъ, недѣля за недѣлей, годъ за годомъ, уповая на выручку правительства, за которое они проливали кровь; но время проходило, и большая часть ихъ погибли на висѣлицѣ, или сгнили въ этой темницѣ. Въ пестрой толпѣ сновали на дворѣ темницы рабы, сосланные сюда своими господами за какую-нибудь продѣлку, всякіе преступники, ждавшіе казни, плѣнные, какъ Нейфельдъ, или же люди, часто богатые и знатные, впавшіе въ немилость у халифа; этихъ послѣднихъ, библейскихъ хлѣбодара и виночерпія, ожидала либо казнь, либо возвращеніе милости халифа, смотря по тому, какъ вспомнитъ о нихъ этотъ деспотъ -- въ минуту гнѣва или подъ веселую руку; у нихъ были родственники и друзья, но были и враги, и интриги тѣхъ и другихъ, пересѣкаясь, приносили имъ либо смерть, либо свободу. Такъ между другими въ тюрьмѣ сидѣлъ шейхъ Хамадъ энъ Нилъ, извѣстный по всему Голубому Нилу проповѣдникъ. Онъ попалъ въ тюрьму за то, что пользовался большимъ вліяніемъ въ народѣ и былъ тѣмъ страшенъ халифу. Онъ не вмѣшивался въ дѣла правленія и зналъ только свой коранъ, такъ что противъ него трудно было поднять какое-либо обвиненіе. Тѣмъ не менѣе халифъ, которому непремѣнно хотѣлося упечь этого человѣка въ тюрьму, нашелъ выходъ: онъ подослалъ людей, которые тайно зарыли въ домѣ шейха табакъ, куреніе котораго было запрещено Махди, а потомъ донесли на него. Судьи, бывшіе слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ халифа, конечно, осудили его, а его большое имущество было взято въ казну. Спустя полгода жизни въ этой смрадной темницѣ, шейхъ до такой степени ослабѣлъ, что халифъ выпустилъ его на волю, но едва онъ оправился, какъ былъ снова схваченъ и умеръ въ тюрьмѣ.
Нерѣдко Нейфельда, покрытаго ранами и язвами, опухшаго и почти безъ сознанія отъ приступовъ лихорадки, сажали на осла или верблюда и возили по городу на показъ прибывавшимъ къ халифу арабскимъ племенамъ. Глашатаи кричали на распѣвъ: "вотъ большой турецкій паша, котораго прислали, чтобы отнять у халифа его владѣнія, взгляните, правовѣрные, какъ Богъ наказываетъ враговъ халифа!" Эта комедія должна была внушить союзникамъ халифа, высокое мнѣніе о его могуществѣ и подкрѣпить ихъ вѣрность. Однажды его взгромоздили на верблюда и повезли на площадь. Заключенные, полагая, что его везутъ на казнь, прощались съ нимъ и увѣщевали молиться Богу и быть мужественнымъ.
Тяжелыя цѣпи отъ неровнаго хода верблюда качались и били плѣнника по ногамъ, вскрывшіяся раны разболѣлись, такъ что, когда, наконецъ, Нейфельда привезли на площадь, онъ безпомощно склонился съ верблюда, не слыша и не видя, что происходитъ кругомъ. На площади происходилъ парадъ. Самъ халифъ въ блестящемъ вооруженіи присутствовалъ тутъ же. Онъ подскакалъ къ Нейфельду и спросилъ, что съ нимъ. Узнавъ, въ чемъ дѣло, онъ милостиво приказалъ снять на эту ночь съ плѣннаго тяжелыя цѣпи и замѣнить ихъ легкими.