Родичи Габу, и въ томъ числѣ самъ Нуръ эдъ-Динъ, уже давно косились на него и опасались какъ бы не пострадать самимъ за его продѣлки въ качествѣ его сообщниковъ, но такъ какъ кромѣ подозрѣній у нихъ не было никакихъ доказательствъ, то они не знали, что дѣлать. Тогда то Нуръ эдъ-Динъ придумалъ слѣдующую штуку. Глубоко ненавидя и желая погубить Габу, онъ рѣшилъ пробраться въ Омъ-Дерманъ, устроить бѣгство Нейфельда и привезти его въ Египетъ, гдѣ Нейфельдъ явился бы живымъ доказательствомъ измѣннической дѣятельности Габу, и того немедленно присудили бы къ повѣшенію или разстрѣлянію. Такимъ образомъ не сочувствіе къ Нейфельду, а главнымъ образомъ жажда отомстить Габу за гибель своихъ родичей; побудила Нуръ эдъ-Дина ринуться въ это опасное предпріятіе.
И вотъ заговорщики принялись за дѣло. Черезъ мальчика, который ежедневно приносилъ Нуръ эдъ-Дину пищу въ тюрьму, онъ распорядился разставить въ пустынѣ верблюдовъ и приказалъ купить оружіе и заряды, которые его помощники должны были зарыть въ извѣстномъ мѣстѣ въ пустынѣ, недалеко отъ города. Какъ только это будетъ готово, шестеро его людей, составлявшихъ стражу при первыхъ верблюдахъ, должны были пробить въ ночь, когда имъ будетъ данъ знакъ черезъ дежурившаго у тюрьмы человѣка, стѣну тюрьмы, выходившую къ рѣкѣ. Послѣднія распоряженія, предстояло дать немедленно, какъ только заключенные узнаютъ, что верблюды съ добрымъ запасомъ воды готовы. Выбравшись черезъ дыру въ стѣнѣ изъ тюрьмы, бѣглецы намѣревались спуститься къ берегу Нила, къ заранѣе сложенной тамъ рыбачьей сѣти и, волоча сѣть, точно рыбаки, заглушить звонъ цѣпей Нейфельда. Добравшись до ближней хижины, они должны были сѣсть на ожидавшихъ ихъ верблюдовъ и мчаться двѣнадцать часовъ до ближайшаго заготовленнаго поста. Въ случаѣ погони они придумали увертку. Заготовивъ на томъ берегу старую лодку и поставивъ на берегу нѣсколькихъ вооруженныхъ людей, они приказали имъ при приближеніи стражи палить въ эту лодку съ такимъ видомъ, точно бѣглецы именно на ней только что переправились черезъ Нилъ. Погоня кинулась бы въ ту сторону по ложному слѣду, а бѣглецы тѣмъ временемъ успѣли бы ускакать далеко.
Но не успѣли они довести своихъ приготовленій до конца, какъ Нуръ эдъ-Динъ захворалъ лихорадкой, и къ своему ужасу Нейфелидъ замѣтилъ въ его болѣзни всѣ симптомы тифа. Можно себѣ представить, съ какимъ усердіемъ ухаживалъ Нейфельдъ за больнымъ варилъ ему цѣлые дни чай изъ листьевъ тамаринда, финиковъ и разныхъ корней, стараясь побороть болѣзнь. Можетъ быть, Нуръ эдъ-Динъ и поправился бы, но къ несчастью мысль, что ему не удастся отомстить Габу, до такой степени волновала и безпокоила его, что болѣзнь приняла дурной оборотъ, и черезъ нѣсколько дней онъ, дѣйствительно, скончался на рукахъ Нейфельда. Въ ту же ночь Нейфельдъ самъ сильно заболѣлъ лихорадкой. Хассина принялась его лѣчить разными туземными средствами, которыя привели къ тому, что паціентъ очнулся изъ полубезсознательнаго состоянія и въ страшной слабости лишь на тринадцатый день. О бѣгствѣ нечего было и думать. Люди Нуръ эдъ-Дина, лишившись вождя, потеряли отвагу: они участвовали въ предпріятіи ради него и той награды, которую онъ имъ обѣщалъ. Теперь, когда онъ умеръ, а Нейфельдъ не имѣлъ ни денегъ, ни средствъ сноситься съ ними, они естественно уклонились отъ этого опаснаго дѣла, распустили верблюдовъ и разсѣялись сами.
ГЛАВА X.
Голодъ. Наказаніе плетьми.
Грабительская система управленія халифа скоро принесла свои плоды. 1889 годъ отличался своею сухостью, выпало мало дождей, и въ странѣ произошелъ неурожай. На рынкѣ цѣны на хлѣбъ и другіе припасы росли съ каждымъ днемъ, и народъ началъ волноваться. Тогда халифъ разослалъ своихъ людей во всѣ стороны закупать по назначенной цѣнѣ зерно. Но цѣна эта была очень низка, и едва люди, у которыхъ были запасы, узнали въ чемъ дѣло, какъ сейчасъ же попрятали зерно въ землю и притворились нищими. Прежде всего ужасы голода начались въ малоплодородной сѣверной области Бербера. Не имѣя запасовъ, эмиры халифа размѣстили свои полчища по разнымъ деревнямъ, а эти храбрые воины, пользуясь своей силой, принялись отнимать у несчастныхъ земледѣльцевъ и то немногое, что еще оставалось у нихъ. Толпы голодающихъ устремились въ Омъ-Дерманъ, надѣясь прокормиться тамъ какой нибудь работой. Но здѣсь только богачи еще обѣдали каждый день, бѣдные же уже начали помирать съ голоду. По улицамъ слонялись блѣдныя тѣни людей, тѣла которыхъ состояли буквально изъ одной кожи да костей. Они рылись на дворахъ, на улицахъ, за городомъ, откапывая и подбирая съ земли всякіе отбросы, которые пожирали съ жадностью умирающихъ отъ голода людей: старые, не успѣвшія сгнить шкуры подохшихъ животныхъ, поджаренныя на огнѣ, составляли завидное блюдо; старыя кости, истолченыя и сваренныя съ водой въ видѣ каши, кожаная обивка ангаребовъ (дивановъ) -- все шло въ дѣло и пожиралось съ жадностью. У кого еще сохранились силы, грабили и воровали все, что могли; словно стая степныхъ стервятниковъ накидывались эти толпы на лотки базарныхъ продавцовъ и пожирали добычу подъ градомъ ударовъ и проклятій; иного душили, выжимая изъ его глотки похищенное, а онъ, барахтаясь въ толпѣ, съ выпяченными на выкатъ глазами и высунутымъ языкомъ, спѣшилъ проглотить лакомый кусокъ, хотя бы за это пришлось расплатиться жизнью. Въ тишинѣ ночей на улицахъ попадались кучки людей, женщинъ съ растрепанными волосами, мужчинъ и дѣтей съ дико сверкавшими взорами, которые, точно шакалы, безшумно копошились возлѣ какого нибудь дохлаго осла, поѣдая его съ кожей и внутренностями. По улицамъ все чаще и чаще попадались трупы умершихъ отъ истощенія. Грудныя дѣти съ плачемъ ползали по тѣламъ умершихъ матерей, тщетно отыскивая пищу, пока какая нибудь прохожая женщина сжалившись, не подбирала такого сироту. Родители, не зная чѣмъ прокормить дѣтей, продавали ихъ въ вѣчное рабство, даже отдавали даромъ, умоляя только взять ихъ и сохранить имъ жизнь. Одну женщину привели къ судьѣ, обвиняя ее въ томъ, что она убила и съѣла собственнаго ребенка -- но что могъ сдѣлать судья и палачъ, если голодная смерть черезъ два дня избавила отъ меча правосудія эту несчастную помѣшанную. Мертвыхъ перестали хоронить, пока халифъ не издалъ приказъ, что всякій, оставившій трупъ валяться возлѣ своего дома, платится за это своимъ имуществомъ. Но эта мѣра привела только къ тому, что люди стали по ночамъ подбрасывать трупы своимъ сосѣдямъ. По рѣкѣ ежедневно плыли разлагающіяся тѣла погибшихъ отъ голода земледѣльцевъ, заражая воду и воздухъ. Многія семьи, не видя ни откуда спасенія, замуравливались въ собственномъ домѣ. и въ гробовой тишинѣ ожидали приближенія смерти, которая нависла надъ всей страной. Вскорѣ началось открытое людоѣдство, такъ что послѣ заката солнца люди боялись выйти изъ дому, чтобы не пасть жертвой такой шайки. Одинъ эмиръ вопреки предостереженіямъ вышелъ вечеромъ съ цѣлью навѣстить друга; но ни другъ, ни семья не дождались его: голова его была найдена потомъ за городомъ, тѣло же было уже давно съѣдено.
Ужасное бѣдствіе тянулось нѣсколько мѣсяцевъ, пока не выпали дожди и не вызрѣлъ новый хлѣбъ на поляхъ. Но долго еще помнили жители Судана этотъ голодъ. Многія арабскія племена вымерли чуть не сплошь, оставшіеся въ живыхъ разорились до тла. Сколько несчастныхъ родителей, продавшихъ своихъ дѣтей изъ состраданія къ нимъ въ рабство, работали потомъ цѣлые годы, горбомъ зашибая копѣйку, чтобы выкупить и вернуть себѣ любимаго сына или дочь. Чѣмъ лучше и благороднѣе были люди, тѣмъ сильнѣе пострадали они отъ этого бѣдствія; безсовѣстные и звѣрскіе, не гнушавшіеся грабежомъ и убійствомъ, не чувствовавшіе отвращенія къ мясу своихъ ближнихъ, пережили его и увеличили собою число дурныхъ людей въ странѣ.
Можно себѣ представить, какъ страшно отозвался этотъ голодъ въ тюрьмѣ, гдѣ влачилъ свое существованіе Нейфельдъ. Колодники должны были содержать себя сами; у кого не было родныхъ и денегъ, тотъ питался отъ даяній сотоварищей по заключенію. Но что могли они удѣлить ему, если Идрисъ эль-Сайеръ отбиралъ изъ присылаемыхъ запасовъ львиную долю себѣ и своимъ домочадцамъ?
Обычная пища заключенныхъ состояла изъ ассиды. Ассида представляла собою густую, невкусную и непитательную кашу изъ грубосмолотаго суданскаго проса. Но зато, проглотивъ порцію этой пищи, заключенный чувствовалъ нѣкоторую тяжесть въ желудкѣ и не жаловался на голодъ. Иногда родственникамъ удавалось всучить заключенному потихоньку отъ Идриса ломоть бѣлаго хлѣба, немного сыру или масла, а то и горсть кофе.
Положеніе Нейфельда было хуже другихъ заключенныхъ, и ему пришлось бы погибнуть отъ голода, еслибы немногіе плѣнные европейцы не посылали ему пищи. Въ числѣ ихъ старый католическій священникъ, патеръ Орвальдеръ, и старая гречанка Каттарина приняли въ немъ особенное участіе. Патеръ подкупалъ сторожей и такимъ образомъ проникалъ въ тюрьму, а когда у него не бывало денегъ, онъ притворялся, будто слыхалъ, что Нейфельдъ при смерти, и умолялъ впустить его, чтобы въ "послѣдній разъ передъ смертью" увидѣть его. То онъ самъ былъ при смерти и желалъ проститься съ Нейфельдомъ, то онъ приводилъ больныхъ для излеченія врачу Нейфельду, словомъ, изобрѣталъ тысячи средствъ, чтобы проникнуть въ тюрьму. Въ складкахъ одежды онъ приносилъ ему пищу, но дороже пищи были его увѣщанія не терять мужества и надѣяться на лучшее будущее. Жизнь Нейфельда въ тюрьмѣ была такъ ужасна, что лишь этимъ благодѣтельнымъ посѣщеніямъ и заботамъ друзей онъ обязанъ тѣмъ, что не лишился разсудка. Особенно цѣнна была эта поддержка во время голода! хотя цѣны на хлѣбъ и другіе припасы поднялись высоко, и у плѣнныхъ было мало денегъ, тѣмъ не менѣе Нейфельдъ получалъ каждый день свою пищу или по крайней мѣрѣ часть ея, оставленную ему жадными тюремщиками. Но даже эта ничтожная порція служила для другихъ заключенныхъ яблокомъ раздора. Едва въ дверяхъ тюрьмы появлялась фигура Хассины, несшей пищу своему господину, какъ изъ разныхъ угловъ съ земли вскакивало 30--40 живыхъ скелетовъ, скованныхъ цѣпями; въ припрыжку, перегоняя и опрокидывая другъ друга, скакали они наперерѣзъ Хассинѣ, насколько у кого хватало силъ, накидывались на нее и старались вырвать пищу. Тщетно тюремщики хлестали ихъ курбачами до крови: многіе съ жадностью прилипали къ разсѣченнымъ плетью ранамъ и сосали собственную кровь, чтобъ хоть этимъ обмануть голодъ. Нѣсколько разъ случалось, что несчастные сбивали съ ногъ Хассину, хватали на лету падавшіе куски и поѣдали ихъ на глазахъ Нейфельда, которому оставалось только надѣяться на завтрашній обѣдъ. Во избѣжаніе подобныхъ несчастій была придумана слѣдующая хитрость: Хассина купила на рынкѣ шкуру газели и сдѣлала изъ нея мѣшокъ, который вѣшала подъ платье. Въ этомъ мѣшкѣ она приносила пищу, а для отвода глазъ несла часть ея въ рукахъ или въ большой чашкѣ на головѣ. Съ громкимъ крикомъ, размахивая кулаками и лавируя изъ стороны въ сторону, пробиралась она черезъ облѣплявшую ее со всѣхъ сторонъ толпу голодныхъ, подбѣгала къ своему господину и, улучивъ минуту, тайно передавала ему мѣшокъ.