Съ этими словами халифъ подалъ знакъ стражѣ, заранѣе поставленной за дверьми, схватить Ибрагимъ Адлана и отвести его въ тюрьму.
Не промолвивъ ни одного слова въ свою защиту, Ибрагимъ Адланъ, съ гордо поднятой головой, твердымъ шагомъ удалился изъ собранія. Онъ не хотѣлъ доставить своимъ врагамъ удовольствія прочесть на своемъ лицѣ страхъ или хоть тѣнь смущенія.
Немедленно затѣмъ халифъ приказалъ своимъ писцамъ обыскать домъ Ибрагимъ Адлана и провѣрить казну. Въ карманѣ платья у Ибрагимъ Адлана нашли бумажный свитокъ, покрытый какими то іероглифическими надписями, сдѣланными сокомъ шафрана -- жидкостью, которой суданцы приписываютъ какую-то таинственную силу. Это былъ просто амулетъ, потому что Ибрагимъ Адланъ былъ такъ же суевѣренъ, какъ послѣдній погонщикъ верблюдовъ. Но такъ какъ Махди строго запретилъ колдовство и сверхъ того въ этой надписи какимъ-то образомъ прочли его имя рядомъ съ именемъ халифа, то судьи обвинили Ибрагимъ Адлана въ злыхъ чарахъ противъ ихъ повелителя.
Судьи, послушныя орудія халифа, обвинили несчастнаго министра финансовъ въ трехъ преступленіяхъ: въ ослушаніи, измѣнѣ и колдовствѣ, и, конечно, приговорили его къ смерти.
Передъ казнью Ибрагимъ Адлана, обремененнаго тяжелыми цѣпями, привели въ темницу и кинули въ одну изъ низкихъ глинобитныхъ хижинъ. Всѣмъ колодникамъ было строжайше запрещено заговаривать съ нимъ. Но Нейфельду удалось ночью пробраться къ нему. Раздвинувъ широко ноги, чтобы звяканье цѣпей не выдало его сторожамъ, Нейфельдъ вползъ въ хижину Ибрагима.
-- Что случилось?-- шепотомъ спросилъ онъ несчастнаго узника.
-- Уходи, уходи, -- послышался ему въ отвѣтъ тихій шепотъ Ибрагима, -- не разговаривай со мной; меня схватилъ большой песъ, и если ты не уйдешь, то онъ хватитъ за ногу и тебя!
Больше онъ не сказалъ ни слова, какъ ни старался Нейфельдъ выразить ему свое сочувствіе. Утромъ мальчикъ, слуга Адлана, проходя мимо хижины Нейфельда снова шепнулъ ему: "Не говори съ моимъ господиномъ, не то ты услышишь звуки умбая!" Цѣлый день мальчикъ ходилъ отъ Адлана домой и обратно.
-- Что ты дѣлаешь? -- спросилъ его Нейфельдъ.
-- Я жгу бумаги, не говори съ моимъ господиномъ, -- былъ отвѣтъ.