Ночью въ ряды дервишей прискакала осѣдланная лошадь, вырвавшаяся изъ англійскаго лагеря, и такъ какъ еще до этого халифъ разсказывалъ, будто видѣлъ пророка на бѣломъ конѣ впереди небесныхъ воинствъ, поражавшихъ невѣрныхъ, то дервиши страшно перепугались, вообразивъ, что это и есть лошадь пророка, пригнанная чарами невѣрныхъ.
Страхъ разлился по ихъ рядамъ, и по крайней мѣрѣ треть всего полчища разбѣжалась, пользуясь темнотой ночи.
-- Пророчество исполнится, хотя бы у меня осталось только пять вѣрныхъ воиновъ, -- упрямо возразилъ халифъ, когда братъ его Якубъ принесъ ему извѣстіе о бѣгствѣ его доблестныхъ воиновъ.
Но и оставшіеся теряли мужество, видя, какъ халифъ всю ночь со стонами молился, стоя на колѣняхъ на коврикѣ и призывая Божество. Должно быть эта молитва подкрѣпила его, потому что утромъ онъ явился среди своихъ полчищъ со свѣтлымъ лицомъ и разсказывалъ о новыхъ видѣніяхъ.
Вѣсти смѣняли другъ друга съ такой быстротой, волнуя душу то страхомъ, то надеждой, что Нейфельдъ плохо помнилъ событія послѣдняго дня своего плѣненія.
Въ ушахъ его гремѣли неистовыя проклятія запертыхъ въ Умъ-Хагарѣ узниковъ, которые метали безчисленныя проклятія на главу сына поганаго пса Абдалла Нейфельда и грозили разорвать его на клочки, попадись онъ имъ только въ руки.
-- Пусть только твои братья покажутся въ Омъ-Дерманѣ, и мы кинемся тогда на тебя и высосемъ изъ тебя кровь! Погоди, погоди!-- кричали они хриплыми голосами. Положеніе было ужасное. Никто не зналъ, что происходило подъ городомъ, кто беретъ верхъ -- англичане или дервиши, и что будетъ дальше. Въ такомъ невыносимомъ томленіи прошла ночь въ тюрьмѣ.
На разсвѣтѣ снова началась канонада, сопровождаемая адскими воплями и криками, затѣмъ внезапно раздался такой страшный взрывъ, что весь городъ закачался на своемъ основаніи, и всѣ считали себя уже погибшими, какъ вдругъ гулъ внезапно прекратился, смѣнившись звуками залповъ.
"Я послалъ мальчика, -- разсказываетъ Нейфельдъ, -- взобраться на крышу Умъ-Хагара и посмотрѣть, что происходитъ, и что дѣлаютъ суда. Мы думали, что это они посылаютъ въ насъ свои грохочущіе снаряды, но мальчикъ донесъ, что суда стоятъ неподвижно, и что на нихъ не видно огня выстрѣловъ. Мы внимали рокоту залповъ и судили по этому, что англичане стоятъ крѣпко, и вмѣстѣ съ этимъ крѣпли наши надежды. Незачѣмъ было даже просить мальчика докладывать намъ, двинулись ли суда впередъ и стрѣляютъ ли они -- мы могли слѣдить за ходомъ сраженія по грому орудій и слѣдовавшимъ затѣмъ паузамъ тишины. Эти звуки походили на ревъ волнъ, одна за другой разбивавшихся о скалистый берегъ... Иногда вѣтеръ относилъ въ сторону грохотъ пушекъ, и мы слышали тогда ружейную трескотнія дервишей, звуки ружей которыхъ мы хорошо различали отъ англійскихъ. Вотъ наступила продолжительная тишина, за ней снова послышался страшный грохотъ, и мы подумали, что это штурмъ крѣпости".
Такъ слѣдили заключенные за превратностями боя, догадываясь о ходѣ его по однимъ только звукамъ и грохоту выстрѣловъ. Уже много часовъ провелъ Нейфельдъ въ этомъ томительномъ волненіи; онъ не могъ болѣе выносить этого ужаснаго состоянія ожиданія, и чтобы хоть сколько нибудь успокоиться, взялъ у сосѣда книгу и принялся размалевывать ее красными и черными рисунками. Этой успокаивающей работой онъ занимался до полудня, когда его позвали, чтобы оказать помощь двумъ раненымъ. У одного пуля засѣла подъ кожей на темени, у другого въ рукѣ. Взявъ свой единственный хирургическій инструментъ, представлявшій простой перочинный ножикъ, Нейфельдъ взрѣзалъ раненымъ кожу и выдавилъпули.