Отъѣздъ Юрія Михайловича произошелъ такъ быстро, что совершенно походилъ на бѣгство.
-- Гдѣ же Юрій Михайловичъ, мама? -- спросила Надя, впорхнувъ въ спальню матери.
Евгенія Петровна сидѣла у столика съ портретомъ покойнаго мужа въ задумчивой. печали. Слезы помимо воли текли по ея блѣдному лицу, останавливаясь въ морщинахъ. При Надиномъ вопросѣ она не удержалась, приложила платокъ къ губамъ и всхлипнула.
Надя измѣнилась въ лицѣ.
-- Мама?-- сказала она упавшимъ груднымъ голосомъ, -- правда?...
Евгенія Петровна, не отнимая платка, кивнула головой.
-- Онъ взялъ слово назадъ, -- добавила она тихо.
Надя страшно поблѣднѣла, глаза ея расширились, и на лбу появились складки, точно она чему-то удивилась. Не говоря ни слова, Надя повернулась и побѣжала вонъ. Евгенія Петровна не имѣла силъ подняться и идти утѣшать ее. Свадьба, конечно, разстроилась. Надя была влюблена въ своего жениха, но она была дѣвушка неглупая и самолюбивая. Чувство ея разсѣялось, какъ дымъ отъ порыва сильнаго вѣтра, въ то самое мгновеніе, какъ она узнала объ отказѣ Юрія Михайловича. Самолюбіе ея было тяжко уколото, и Надя страдала отъ мысли, что она теперь покинутая невѣста, и еще отъ сознанія, какъ могла она увлекаться человѣкомъ, который цѣнилъ въ ней не подругу жизни, а богатую наслѣдницу.
На Митю всѣ эти событія подѣйствовали ошеломляющимъ образомъ. Онъ совсѣмъ растерялся, ходилъ грустный и угрюмый, и часто можно было замѣтить, что слезы стояли въ его глазахъ. Вмѣсто уроковъ они теперь съ Константиномъ Ивановичемъ по цѣлымъ часамъ обсуждали случившееся и строили предположенія насчетъ будущаго. Митѣ было жаль мать, сестру, жаль было имѣнія, изъ котораго предстояло выѣхать въ недалекомъ времени. Вмѣсто всякихъ затѣй, которыя еще недавно заполняли голову Мити, въ ней теперь копошились смутныя и неясныя ему мысли. Онъ съ трудомъ принималъ предположеніе, что весь складъ ихъ жизни долженъ теперь измѣниться, и начиналъ смутно понимать, что судьба назначаетъ ему какую-то новую роль и налагаетъ какія-то серьезныя и тяжелыя обязательства. Въ этотъ трудный моментъ въ жизни Мити онъ нашелъ себѣ истиннаго друга въ Константинѣ Ивановичѣ, который воспользовался этимъ случаемъ, чтобы открыть Митѣ глаза на многое такое, къ чему тотъ въ качествѣ легкомысленнаго и избалованнаго богатствомъ юноши относился легко и часто презрительно. Онъ объяснилъ Митѣ, что жизнь для большей части людей есть тяжелая борьба за средства къ существованію, и что каждый долженъ принимать въ ней участіе, а если у него есть силы и способности, то облегчить всѣми возможными средствами бремя жизни другимъ. Далѣе онъ доказывалъ Митѣ, что трудъ и знанія -- главныя силы, съ помощью которыхъ разумный человѣкъ достигаетъ своихъ цѣлей, и вмѣстѣ съ тѣмъ всѣми способами старался укрѣпить въ Митѣ увѣренность въ своихъ силахъ и привычку не теряться, не унывать, а полагаться только на себя.
Лѣто проходило скучно и тоскливо. Не было уже прежнихъ съѣздовъ гостей, обѣдовъ, пикниковъ, танцевъ и веселья. Усадьба приняла какой-то хмурый видъ и походила на муравейникъ, изъ котораго обитатели его вздумали выселяться. Евгенія Петровна понемногу отпускала прислугу и рабочихъ, которые выѣзжали изъ усадьбы со своимъ скарбомъ, нѣкоторые со слезами, какъ изъ насиженнаго родного гнѣзда. Въ половинѣ августа Груздевы тронулись въ Петербургъ, забравъ съ собою кое-какія вещи, съ которыми были связаны семейныя воспоминанія, и за которыя Евгенія Петровна ожесточенно торговалась съ покупщикомъ, желавшимъ пріобрѣсти старое дворянское имѣнье со всей обстановкой.