Въ Петербургѣ для Груздевыхъ началась новая жизнь, полная лишеній и мелкихъ непріятныхъ заботъ, отъ которыхъ прежде ихъ избавляли средства и многочисленная прислуга. Особенно тяжело было Евгеніи Петровнѣ, такъ какъ она была уже въ годахъ и привыкла съ дѣтства къ иной жизни. Трудно было и Надѣ, тѣмъ болѣе, что ей приходилось ухаживать за матерью, которую горе и лишенія лишили почти всякой энергіи. Положеніе Мити было тоже не изъ пріятныхъ. Ему нужно было продолжать ученье, а между тѣмъ средствъ на это не хватало. Гимназическое начальство не освободило его отъ платы за ученье, потому что Митя такъ запустилъ въ прошломъ свои занятія, что ему трудно было выбраться въ хорошіе ученики. Зажиточные родственники, которыхъ у Груздевыхъ было немало, оказывали имъ нѣкоторую помощь, но съ такимъ кислымъ видомъ, что самолюбіе Нади и Мити страдало жестоко. Съ помощью ихъ, однако, Надя нашла кое-какіе уроки, такъ что заработокъ ея нѣсколько пополнялъ скудный бюджетъ семьи, но средствъ все-таки не хватало. Обстоятельство это особенно мучило Митю. Онъ чувствовалъ себя почти взрослымъ и страдалъ отъ мысли, что не только не въ состояніи поддерживать своихъ, но еще отнимаетъ изъ ихъ скуднаго запаса средства на себя. Жизнь становилась все тяжелѣе. Въ долгіе зимніе вечера въ тѣсной квартиркѣ Груздевыхъ, состоявшей изъ трехъ низкихъ и грязноватыхъ комнатъ, выходившихъ окнами на темный задній дворъ громаднаго петербургскаго дома, время ползло медленно и тоскливо среди грустной тишины. Надя, набѣгавшись по урокамъ, отъ усталости и дурного настроенія духа ложилась ничкомъ на постель и затихала. Евгенія Петровна неслышно вязала или чинила что нибудь изъ ея гардероба. Митя сидѣлъ у себя въ узкой каморкѣ за уроками, но темноватая дешевая лампа, пахнувшая керосиномъ, чаще освѣщала его сидящимъ въ глубокой задумчивости.
Митя строилъ одинъ планъ за другимъ, но самъ же разрушалъ ихъ своимъ практическимъ умомъ. Въ немъ все болѣе зрѣла мысль, что онъ опора семьи, что на немъ лежитъ задача вырвать мать и сестру изъ когтей нужды и устроить имъ хоть сколько нибудь болѣе спокойную и счастливую жизнь. Но какъ ни напрягалъ онъ свое воображеніе, ничего придумать не могъ. Ремесла никакого онъ не зналъ, по крайней мѣрѣ толкомъ; взять какую нибудь мелкую должность въ канцеляріи, въ конторѣ, на желѣзной дорогѣ... Это можно было устроить при содѣйствіи родственниковъ, но вѣдь далеко ему на этомъ поприщѣ безъ образованія и безъ спеціальныхъ знаній не уйти, а что же сдѣлаютъ какія нибудь шестьдесятъ, семьдесять пять рублей, которые Митя въ лучшемъ случаѣ могъ бы получить на такомъ мѣстѣ.
Константинъ Ивановичъ, посѣщавшій часто своихъ прежнихъ патроновъ, тоже не могъ придумать ничего, хотя они съ Митей совѣщались подолгу объ этомъ.
Глава III.
СМѢЛЫЙ ПЛАНЪ.
Когда наступила весна, стаялъ снѣгъ, задребезжали по мостовой колеса, и на улицахъ стали продавать ландыши, Груздевымъ стало особенно тяжело въ ихъ душной квартирѣ. Надя нерѣдко плакала тайкомъ, уткнувшись въ подушку, Евгенія Петровна тяжело вздыхала и, хотя ежечастно думала о прежнемъ вольномъ житьѣ-бытьѣ въ Груздевкѣ, но старалась не растравлять этими воспоминаніями дочь. Митя часто и подолгу уходилъ на пристань близь взморья, гдѣ онъ гимназистомъ, вмѣсто того, чтобы сидѣть за латинскимъ урокомъ, лазилъ по снастямъ судна, крѣпко пахнувшаго смолой и соленой треской. Здѣсь, примостившись гдѣ-нибудь на бревнѣ или на старомъ вгрузшемъ въ землю якорѣ, Митя подолгу сидѣлъ, наблюдая, какъ могучаго сложенія оборванцы въ разнообразныхъ живописныхъ лохмотьяхъ возились, разгружая съ помощью матросовъ пароходы и корабли со стройными мачтами и снастями. Прислушиваясь къ грохоту и лязгу цѣпей, свисту гудковъ и одушевленнымъ звукамъ голосовъ, Митя какъ-то забывалъ грустную дѣйствительность, и мысли его либо участвовали въ общей дѣятельности этой толпы рабочихъ, либо уносились далеко въ заморскія страны вмѣстѣ съ этимъ громаднымъ пароходомъ, который черезъ нѣсколько дней уйдетъ куда-то далеко. Митя съ любопытствомъ разсматривалъ желѣзнаго колосса. Ему нравились гигантскія трубы, черныя закопченныя дымомъ мачты, и казалось чрезвычайно соблазнительнымъ стоять на капитанскомъ мостикѣ или жить въ этой уютной каютѣ, которая сверкала на солнцѣ своими круглыми окнами въ блестящихъ кольцевидныхъ оправахъ. Какъ-то невольно ему приходила на память прочитанная когда-то нѣмецкая исторія о дурномъ мальчикѣ, который убѣжалъ отъ своихъ добрыхъ родителей въ Америку и испыталъ разныя злоключенія, благодаря которымъ раскаялся и сталъ послушнымъ сыномъ. На пароходѣ грузили мѣшки съ хлѣбомъ. Грузчики съ кулями на спинѣ вереницей подходили по мосткамъ къ разобранному борту, гдѣ матросъ, ловко нагибаясь, распарывалъ ударомъ ножа шовъ, такъ что зерно сыпалось въ трюмъ.
Въ задумчивости своей Митя не замѣтилъ, что въ этомъ дѣлѣ произошла какая-то заминка: грузчики стали, опустивъ руки; какой-то господинъ въ котелкѣ и черномъ пиджакѣ, нахмурившись, толковалъ съ матросами. Онъ оглядывался, словно искалъ кого-то, и, видимо, находился въ какомъ-то затрудненіи. Вдругъ его взоръ упалъ на праздносидѣвшаго Митю. Онъ подумалъ мгновеніе и затѣмъ рѣшительнымъ шагомъ направился къ нему.
-- Молодой человѣкъ свободный?-- спросилъ онъ Митю, произнося слова съ иностраннымъ акцентомъ.
-- Что?-- спросилъ нѣсколько удивленный Митя.
-- Молодой человѣкъ, свободный, можетъ считайтъ и писайтъ?-- повторилъ незнакомецъ.