— Какие-то красноармейцы зашли, попили молока, заплатили — жаловаться не могу, — рассказывала она. — А потом попросили ведро — коней напоить, обещали сейчас же принести и пропали. А без ведра-то в хозяйстве разве можно?
Валериан Владимирович распорядился немедленно разыскать виновника и вернуть крестьянке ведро. Затем, выступив перед строем бойцов, сказал:
— Наша армия — армия народная и воюет за интересы народа. Нет более тяжкого проступка для красноармейца, чем насилие над трудящимся человеком.
Объявив строгое взыскание бойцу, взявшему ведро, Валериан Владимирович приказал ему натаскать воды крестьянке в благодарность за ее доброту.
Жестокую борьбу вел Куйбышев с нарушителями революционной дисциплины, изменниками Родины.
В начале июля 1918 года «левые» эсеры подняли мятеж в Москве. Они убили германского посла Мирбаха, пытаясь спровоцировать войну Германии против Советской России.
«Лево»-эсеровские главари возлагали большие надежды на Муравьева. По директиве центрального штаба мятежников Муравьев вместе со своими приверженцами, тайком покинув Казань, приехал на штаб-яхте в Симбирск, чтобы отсюда повести вооруженную борьбу против советской власти. При этом Муравьев предполагал в первую очередь использовать войска симбирской группы, которыми командовал муравьевский приспешник — «левый» эсер Клим Иванов.
Советское правительство объявило Муравьева изменником и врагом народа. В. И. Ленин разослал радиограмму «Всем, всем, всем», в которой Муравьев объявлялся вне закона. «Всякий честный гражданин, — приказывал В. И. Ленин, — обязан застрелить его на месте».
Выполняя ленинский приказ, Куйбышев лично руководил подавлением мятежа в Симбирске.
В Симбирск Куйбышев приехал из Инзы 10 июля, чтобы обезвредить Клима Иванова и других местных «лево»-эсеровских вожаков. Приехавший в тот же день Муравьев узнал об этом и решил арестовать Куйбышева. Отряд мятежников ворвался в вагон Реввоенсовета 1-й армии, но там Куйбышева уже не оказалось: он находился в одном из номеров нижнего этажа Троицкой гостиницы вместе с членами Самарского ревкома. Об этом Муравьев не знал, хотя сам помещался в той же гостинице, на верхнем этаже.