— Войдем в зал суда с пением «Марсельезы». За это нас удалят из зала, отправят в тюрьму. Ну и пусть судят в нашем отсутствии, — предложил Куйбышев.
Его поддержали другие, горячие спорщики из молодых.
Против решительно выступил Абрамович (Шанцер):
— Нельзя быть легкомысленным. Ведь нас обвиняют по сто двадцать шестой статье уголовного уложения. А это угрожает нам каторгой. Надо использовать все ошибки, допущенные властями во время нашего ареста и следствия. Необходимо быть на суде и постараться скомпрометировать полицию и вообще обвинителей.
После долгих споров все согласились с Абрамовичем. Согласились также и с тем, чтобы не приглашать адвокатов со стороны, а защиту поручить Абрамовичу, в прошлом занимавшемуся адвокатурой, и другому обвиняемому, К. А. Попову, по профессии тоже юристу. Лишь для шестнадцатилетнего Айзина, меньшевика, был приглашен защитник: по тогдашним судебным правилам вопрос о защите несовершеннолетних решали их родители.
Обвиняемые намеревались использовать ошибку властей. Она заключалась в том, что обыск в помещении конференции полиция произвела в отсутствие арестованных и, следовательно, протокол и материалы обыска могли быть поставлены под сомнение. А так как арестованные во время следствия упорно и дружно отказались дать какие бы то ни было показания, то единственным материалом для обвинения служили сомнительные показания «свидетелей» — полицейских, участвовавших в обыске и аресте.
Наконец настал день суда. Обвиняемых ввели в зал судебного заседания. Торжественная и вместе с тем зловещая обстановка. Почти во всю ширину зала вытянулся огромный стол, покрытый зеленым сукном. Над столом большой портрет царя Николая II в золоченой раме. Сбоку за прокурорским столиком восседал бравый полковник.
Вскоре судебный пристав провозгласил:
— Суд идет!
Из дверей показались военные. И среди них председатель суда — генерал.