-- Вином! -- полицмейстер уставился в бабу выпученными серыми глазами. -- Это что же, по-твоему, монастырь-то -- кабак?! Монахи не богу молятся, а пьянствуют?! Ну, говори! Говори!..
Сразу перепутавшаяся Акулина забормотала.
-- Не знаю, батюшка...
-- Не знаешь?! -- визгливо крикнул полицмейстер, перебивая Акулину. -- А как же ты смеешь приравнивать святых людей к каким-то бродягам?! Да я тебя за такие показания туда запрячу, откуда ты не выскребешься!.. Эй, городовой!.. Кто там есть?
Из двух боковых дверей вошли и замерли у порога двое городовых.
Акулина дернула за рукав Паланьку. Обе повалились на колени и заголосили. Паланька выла без слов. А мать причитала:
-- Прости, батюшка, ваше благородие... Темны мы... Прости. Може, ошиблась я... Не погуби!.. Свидетели были...
-- Свидетели?! -- шумел полицмейстер. -- Вот я поговорю сейчас с твоими свидетелями!..
Полицмейстер бегал по кабинету, шумел и грозился. Потом обмяк немного. Вынул из стола деньги. Подал Акулине рубль серебряный, а Паланьке трехрублевую бумажку.
-- Вот это вам подарок от его преосвященства... от настоятеля монастыря... Видишь, дура старая, как об вас пекутся святые люди?! Молятся за вас... жалеют вас! А ты каких-то бродяг за монахов приняла... Ступайте... Да языки прикусите!.. Сгною в тюрьме... если услышу что-либо про монахов!