Когда она вошла, старец перекрестил ее и дал руку поцеловать; потом усадил около себя на широкой лавке под медными образками и ласково спросил:
-- Ну как, Настенька... Не надумала совсем остаться в божьей обители?
Петровна опустила глаза и, перебирая пальцами концы теплой шали, тихо ответила:
-- Не знаю, батюшка Сидор Ефимыч... Не думала еще...
-- Зря, зря, Настенька, -- ласково потрепал ее старец по спине рукой. -- Знаю... слыхал... деньжонки имеете? К греховной жизни нечистый тянет...
Положил на ее плечо горячую и тяжелую руку свою и вдруг изменился весь: глаза заблестели холодным и серым стеклом, заговорил голосом сердитым и надсадным:
-- Соблазн и великий грех в сребролюбии!.. Спасение души человеческой в посте и в молитве... Очищай душу от греха и от соблазна дьявольска... Грех! Великий грех... Геенну огненную готовите себе на том свете...
Отнял старец руку от плеча Петровны, широко размахнулся. Закрестился и зашептал слова молитвы, перебирая лестовку.
Петровна чувствовала, что пылает ее лицо, пылают уши. И не знала: от слов ли раскаленных старца горит она вся или от руки его тяжелой и горячей, только что лежавшей на плече.
А старец, нагнувшись над нею костлявым, но могутным телом в холщовой рубахе, поясом подпоясанный, шоркал руками по широким холщовым штанам и, скользя серыми глазами по разрумянившемуся лицу ее и по высокой груди, ласково говорил: