-- Ты с отцом Евлампием-то дружи, а нож за голенищем всегда наготове держи.
Глава 23
Появился в скиту странный человек. Пришел он с дальних заимок. На вид ему было лет тридцать, и по одежде похож он был на скупщика пушнины. На нем был городской костюм, поверх которого надет был алтайский полушубок с серой оторочкой и белые валенки с красными крапинками. Но по обличью и по разговору сразу можно было узнать в нем человека из образованных. Лицо у него было продолговатое и розовое, обрамленное светло-русой небольшой бородкой и усиками. В голубых глазах его светилась не то усталость, не то печаль. На голове носил он оленью шапку с выхухолевыми наушниками и с такой же оторочкой, из-под шапки на плечи падали длинные светло-русые вьющиеся волосы. И руки были у него нерабочие -- длинные, сухие и бледные.
Пришел он в скит на лыжах, после обеда, и, разузнав от трудников, где помещался старец Евлампий, прошел прямо к нему в келью и просидел там до ужина.
О чем был разговор у них с Евлампием -- никто не знал. Матрена, носившая в келью хлеб и грибы соленые, рассказала кое-что Петровне под большим секретом:
-- Видать, оба, -- говорила она, -- и отец Евлампий и гость, давно знакомые... Сидели за столом и все спорили. Прибывший-то человек, видать, горячий. Ох, и шумел он! А отец Евлампий сначала посмеивался над ним и говорил ему: "Ты, брат, не шуми... Говори толком: куда тебе надобно? Придет время -- доставим... А в обители без бога и без молитв невозможно. Ты, говорит, вон какую образованность в голове имеешь! Не нам чета... Значит, надо потрудиться и помолиться. Возьми-ка, говорит, книги наши староверческие, да почитай их трудникам, да потолкуй с ними..." Ну, прибывший-то и говорит: "Ты знаешь, Евлампий, я ни книг ваших, ни богов ваших не признаю!.. Дескать, молился и буду молиться своему богу... А кто мой бог, ты, говорит, тоже знаешь".
Покрутив головой, Матрена засмеялась:
-- Чудной он какой-то, приезжий-то... "Мой бог, говорит, все люди, весь мир". А отец Евлампий ему: "Ну вот, когда ты выпорхнешь отсюда и в свой монастырь попадешь, тогда и молись своему богу..." Потом и отец Евлампий рассердился: "Ты, говорит, запомни, что здесь урман-тайга и святая обитель, а я, говорит, здесь над всеми голова!.. Я и законы устанавливаю". Приезжий смеется: "Вместе, говорит, мы с тобой в Сибирь шли! А что у тебя тут за обитель -- надо еще посмотреть..." А отец Евлампий свое твердит: "Ты говорит, смирись, и тогда, говорит, будешь доставлен... куда тебе надобно..." А дальше уж не знаю, что у них было -- выгнал меня отец Евлампий. За дверью я слышала только его последние слова: "А ты, говорит, хоть для виду становись на молитву..."
После ужина Евлампий велел Кузьме Кривому поселить вновь прибывшего трудника Бориса в общую келью.
Неделю прожил Борис в скиту, ничем не выделяясь. Был он неразговорчив и выполнял все, что задавал ему дьяк Кузьма: чистил двор, пилил дрова, топил в кельях печи: Только к амбарам и кладовым не допускал его Кузьма. По утрам, в обед и вечером вместе со всеми старцами и трудниками Борис ходил в молельню и становился на колени, но, к удивлению всех, не крестился и не пел. В субботу попарился в бане. А в воскресенье утром выпросил у Кузьмы две чашки ханжи, выпил залпом натощак и сильно захмелел. Не пошел на утреннюю трапезу и, оставшись в келье один, долго плакал. А когда пришли с трапезы трудники, заплаканный Борис накинул на себя полушубок и шапку и, пошатываясь, вышел во двор.