Афоню поддержал Маркел. Обращаясь к Панфилу, он стал втолковывать ему:
-- Вот ты, Панфил, смекай: ежели царица немка и путается с этим самым Распутиным, значит, Распутин -- сила!.. Понял?.. Значит, царица подзадоривает Распутина, а Распутин науськивает царя... дескать, воюй, батюшка-царь, до победного конца... пока всех твоих солдат немец перебьет!.. Понял?
-- Все понятно, -- согласился Панфил, но тут же добавил: -- А только за такие слова... полдеревни могут в тюрьму отправить, ежели начальство про такие разговоры узнает...
Афоня сорвался с лавки.
Теперь и он раздраженно закричал, возмущаясь излишней осторожностью фронтовиков и желая показать, что ему сейчас море по колено:
-- Ну и пусть узнают!.. Пусть!.. Мне терять нечего, мать честна... Вот он я... весь тут!
-- А я... когда был на фронте... другое слыхал, -- спокойно заговорил Яков Арбузов, пощипывая пальцами чернявую бороду. -- Солдаты сказывали, что царица наша вместе с этим самым Распутиным да еще с каким-то министром мухлюют... Сказывали, будто они мешают посылать на фронт и солдат, и оружие. Помнишь, Афоня: антилерия-то наша неделю молчала -- не хватало снарядов.
-- Ну, как же, -- оживленно отозвался из кути пастух. -- Немец засыпал нас шрапнелью, а нам и крыть было нечем...
-- А им зачем это? -- несмело спросил молодой черноволосый фронтовик Андрейка Рябцов. -- Ведь они же русские...
-- Кто? Царица-то? -- усмехнулся Сеня. -- Нет, браток, царица наша немка! Для своих и старается...