-- Вы, конечно, считали, что меня зарезал тогда старец Евлампий? -- шутливо сказал уполномоченный, кривя рот в улыбке.
-- Это точно, -- ответил дед Степан, -- считали.
Уполномоченный еще раз внимательно посмотрел на деда Степана, на его курчавые волосы, в его голубые глаза и спросил:
-- А кем же вы тогда были в скиту?.. Вы не трудник Степан?
-- Я самый и есть, не обознались, значит, -- обрадованно воскликнул старик, позабыв про досаду, причиненную ему на митинге этим бывшим трудником Борисом, а теперь уполномоченным новой губернской власти. -- Я есть трудник Степан Иваныч Ширяев... Значит, признаете меня?
-- Признаю, -- ответил Немешаев, не переставая удивляться. -- Какая неожиданная встреча!.. Теперь я все... все припоминаю!.. Только насчет моей смерти... вы ошиблись, Степан Иваныч... Как видите: я жив и здоров... До старости дожил!..
Удивлялся и дед Степан:
-- А мы-то со старухой все думали, что вас давным-давно уже нет на белом свете... Ведь этот злодей... Евлампий-то... немало народу под лед пустил: и остяков, и тунгусов, и русских... Бывало, напоит человека до потери сознания, оберет до нитки, а потом камень на шею и под лед!.. Злодей он!.. Душегуб!..
Уполномоченный новой власти почему-то опять смутился.
-- Может быть... Все может быть... -- неопределенно проговорил он и продолжал. -- Но я этого не знаю... Возможно, во всем этом есть преувеличения... Во всяком случае... при мне ничего подобного в скиту не было... У меня с Евлампием Сысоичем вышло тогда какое-то недоразумение... насколько помнится, оба мы тогда лишнее выпили... А потом оказались в разных концах Сибири, и нас разделяли уже тысячи верст. Приехал я в губернский город, в котором жил Бабичев, уже под старость.