-- У Параськи бабничаю... У Афониной дочки... Бедность несусветная!.. Рубашонки даже нет на родильнице-то... Ничего, видать, не заработаю...
Близ Оводовых встретила бабку Настасью Ширяеву и ей рассказала:
-- От Афони бегу. Настасья Петровна... Параська-то рожает... Бабничаю...
-- Как она? -- участливо спросила бабка Настасья.
Митрошиха склонялась к самому лицу бабки Настасьи и озабоченно зашептала:
-- Тяжело. Настасья Петровна, тяжко... Уж и не знаю, разродит ли господь... Как бы не пропала девка-то... Только на господа да на свои руки и уповаю...
Митрошиха махнула рукой:
-- Прости Христа ради. Настасья Петровна... Некогда...
И понеслась по улице к своему двору.
Бабка Настасья постояла, посмотрела ей вслед и, вместо того, чтобы идти домой, свернула на тропку, ведущую к гумнам. Шла, опираясь на клюшку, и думала о Параське. Жаль было девку. Злость закипела к внучонку непутевому. Обидно было, что не сумела научить его уму-разуму. Раздумье перекинулось на других баб и девок. Вспомнила и парней других. И всюду видела одно: тысячи девок тянулись и впредь будут без раздумья тянуться к мужской ласке, как ночные мотыльки к огню. И так же, как Параська, будут брошены и растоптаны. Ведь тысячи баб всю жизнь укромно оплакивали судьбу свою. И тысячи девок в кровавых муках и в одиночестве встречали свое материнство.