Почему этого не дѣлали, почему не смѣли этого дѣлать -- Пьеттаръ не зналъ. Это знали тѣ, что жили раньше, раньше тѣхъ, о комъ разсказывали,-- думалъ онъ. Это былъ унаслѣдованный законъ -- древній запретъ, который никому, конечно, не приходило въ голову нарушать.
Съ ужасомъ смотрѣлъ Пьеттаръ на огонь. Остальные смотрѣли на лодки. Вдругъ онъ нагнулся и одинъ, за другимъ растаскалъ горящіе сучья. Отложилъ ихъ въ сторону и засыпалъ пескомъ. Лучше всего было бы бросить ихъ въ озеро, но на это онъ не рѣшился. Онъ не зналъ воли учителя и, кромѣ того, побоялся тихаго озера -- а вдругъ озеро разгнѣвается? Вдругъ оно хлынетъ сразу, чтобы погаситъ огонь, и снесетъ ихъ всѣхъ.
До того, что думаютъ другіе, ему не было никакого дѣла. Онъ былъ старъ -- старше всѣхъ -- и никто не зналъ, сколько ему лѣтъ. Конечно, онъ боялся учителя и суда, о которомъ проповѣдывалъ Іиско въ своемъ ученіи. Но все это онъ узналъ, когда былъ уже въ преклонныхъ годахъ, и новое ученіе служило только утѣшеніемъ въ одинокой его старости. Оно никогда не могло вытѣснить вѣры, заложенной въ немъ съ дѣтства, и праведность и святость обычаевъ, которыхъ держались его предки, не могла сравняться ни съ чѣмъ изъ того, чему училъ Іиско.
Онъ боялся суда и гнѣва учителя. Но страхъ этотъ былъ ничто передъ ужасомъ, охватившимъ его теперь, когда онъ вдругъ понялъ, что они -- должно быть, это учитель -- развели костеръ, зажгли огонь, для тепла и для приготовленія простой, житейской пищи, по близости отъ мѣста упокоенія усопшихъ. А вѣра его въ учителя -- совершавшаго чудеса, предсказанныя Іиско -- была ни такъ слѣпа, чтобы не поколебаться, какъ только учитель оскорбилъ его святыню.
Но пока, гася огонь, Пьеттаръ руководствовался только тревогой и желаніемъ загладить проступокъ.
Туде сейчасъ же понялъ намѣреніе Пьеттара. Онъ наклонился и тоже отбросилъ уголекъ -- тихонько и осторожно, словно оба не хотѣли, чтобы учитель понялъ, что они дѣлаютъ.
Въ душѣ Туде переживалъ то же, что и Пьеттаръ, но онъ былъ такъ поглощенъ своимъ страстнымъ желаніемъ найти Алита, что когда учитель зажегъ огонь, онъ не видѣлъ огня, а видѣлъ только учителя. Но теперь онъ увидѣлъ, что огонь горитъ на островѣ мертвыхъ, и понялъ, почему Пьеттаръ погасилъ его. Ужасъ охватилъ и его и мгновенно пересилилъ все остальное. И Антарисъ, внутреннимъ чутьемъ вдругъ понявшій, что остальные встревожены и заняты чѣмъ то важнымъ, невольно нарушилъ молчаніе и спросилъ -- не развели ли они огонь.
Онъ еще въ лодкѣ почуялъ дымъ и слышалъ, какъ Пьеттаръ сказалъ, что видитъ учителя у костра, и сталъ правитъ туда, но только въ связи со страхомъ остальныхъ передъ внутреннимъ окомъ его предстала картина огня, горящаго на островѣ мертвыхъ. Онъ не могъ помочь имъ -- его руки не выносили жара. Онъ только стоялъ въ бездѣйствіи, дрожа всѣмъ тѣломъ, а Вуоле, услышавъ его вопросъ, отвелъ глаза отъ приближавшихся лодокъ и повернулся въ его сторону.
И сразу его охватило изумленіе -- что такое они дѣлаютъ съ огнемъ?-- но отчасти онъ уже не чувствовалъ въ эту минуту холода, отчасти же туманъ, окутавшій его умъ, мѣшалъ ему опредѣленно думать о другихъ. Но Риме, промокшій во время перехода вбродъ, во снѣ почувствовалъ, что ноги его коченѣютъ, и проснулся.
Съ минуту онъ смотрѣлъ, окаменѣвъ отъ холода и удивленія, на то мѣсто, гдѣ недавно такъ жарко горѣлъ огонь. Теперь тамъ лежало только нѣсколько угольковъ, теплившихся слабымъ, угасающимъ пламенемъ. И съ такимъ же изумленіемъ онъ перевелъ глаза на людей, сидѣвшихъ, склонясь, надъ дымившими затушенными сучьями.