Увидѣвъ утромъ дымъ, вившійся надъ островомъ мертвыхъ, онъ тоже не испугался. Но только потому, что не мотъ повѣрить своимъ глазамъ. Это было слишкомъ огромно и необыкновенно, чтобы можно было тутъ мѣрить обычной мѣркой, и, если бы кто-нибудь въ эту минуту спросилъ его, онъ не могъ бы назвать никакой большей невѣроятности, чѣмъ этотъ огонь. Теперь, когда онъ стоялъ передъ дѣйствительностью, стоялъ самъ на заповѣдной почвѣ, могъ вдыхать дымъ и обжечь руку на пламени, огонь этотъ превосходилъ границы его пониманія. И тутъ -- въ первый разъ на его памяти -- на него напалъ страхъ.
Еще когда, онъ былъ на озерѣ въ лодкѣ, и даже когда онъ приставалъ къ берегу и выходилъ изъ лодки, все было ему слишкомъ непонятно. Можетъ быть, его давила усталость отъ борьбы съ суровой непогодой. Только стоя совсѣмъ у костра, онъ повѣрилъ своими, глазамъ. И насколько невѣроятнымъ казался ему самый огонь, настолько же было для него несомнѣнно, что зажечь его могъ только учитель. Всѣ другіе были слишкомъ ничтожны для такого поступка.
Всѣ они, достигшіе глубокой старости, знали, что среди нихъ когда-то жили люди, созданные для большаго, чѣмъ прочіе. Люди, надѣленные тайной силой. Теперь никто не зналъ въ Нуоньясѣ такого человѣка. Учитель, конечно, былъ для нихъ инымъ, но все же, думая о немъ, они невольно думали и о тѣхъ людяхъ. И, главнымъ образомъ, изъ-за этой скрытой силы.
Лопарь съ сѣвернаго берега зналъ, что никто изъ тѣхъ людей не могъ бы -- для него это представлялось совершенно невозможнымъ -- зажечь огонь на островѣ мертвыхъ. Онъ былъ увѣренъ, что буря затушила бы тогда этотъ огонь, или дерево не посмѣло бы горѣть, или кремень не посмѣлъ бы дать искру. И теперь, увидѣвъ невозможное осуществившимся, онъ, въ страхѣ своемъ, впалъ въ сомнѣніе.
Нарушилъ ли учитель святость мѣста.-- онъ не смѣлъ подумать о томъ, что это можетъ повлечь за собой -- или же онъ съ незримой силой своею былъ такъ могущественъ во всемъ, что этотъ огонь -- то, что онъ посмѣлъ зажечь его -- лишь новое чудо? Но, какъ бы то ни было, это не уменьшало страха Панны. Страха передъ невообразимымъ наказаніемъ и передъ чудесами учителя. Всѣ вопросы, волновавшіе его, замолкли передъ дѣйствительностью, и сомнѣніе и боязнь, сковывавшія и другихъ, заставили и его молча опуститься въ кружокъ сидящихъ у огня.
Кейра ничего не думалъ объ огнѣ. Для него онъ былъ необходимостью, особенно теперь, когда день клонился къ концу. Онъ все еще думалъ о медвѣдѣ и объ опасностяхъ, отъ которыхъ бѣжалъ, а вмѣстѣ съ нимъ припоминалъ ихъ и Тузили и плакалъ объ ужасахъ ночи, когда они сидѣли безъ огня. Но страхъ остальныхъ заражалъ и ихъ, и они тѣснымъ кружкомъ жались къ костру.
Сумерки въ этотъ день были короткія, и тьма наступила быстро.
Вмѣстѣ съ ней ихъ всѣхъ сморила усталость. Не только троихъ, пріѣхавшихъ послѣдними и боровшихся съ бурей, но и тѣхъ, что ѣхали всю прошлую ночь и не спали.
Они привезли съ собой подстилки для спанья и могли бы разостлать ихъ, гдѣ угодно, но не смѣли. Только Риме сбѣгалъ на минуту на берегъ, вытащилъ на песокъ лодку и принесъ свою медвѣжью шкуру, видъ которой всегда ужасалъ Кейру напоминаніемъ о пережитой опасности. Разостлавъ ее возлѣ костра, онъ сейчасъ же погрузился въ сонъ. Вуоле, тоже разбитый отъ усталости, придвинулся къ нему поближе, склонился головой на краешекъ шкуры, и остальные подумали, что онъ тоже заснулъ.
Но онъ впалъ только въ легкое забытье. Усталые глаза его слѣдили за пламенемъ, и оно сейчасъ же улетало отъ него вдаль. Тамъ оно сіяло, какъ тотъ удивительный свѣтъ, тепла котораго онъ искалъ. И когда пламя слабѣло, то и свѣтъ этотъ становился холоднымъ, какъ было въ его сновидѣньи въ прошлую ночь. Тогда онъ чувствовалъ и голодъ, и холодъ, когда же глаза его сомкнулись, и свѣтъ исчезъ, снова передъ нимъ выступила женщина, къ которой онъ бѣжалъ, мучимый голодомъ. Опять она стояла передъ нимъ съ котелкомъ, до краевъ полнымъ рыбой. Во снѣ онъ протянулъ руку къ ней, и сидѣвшіе вокругъ люди съ ужасомъ смотрѣли на эту руку -- что такое онъ хочетъ схватить? Но тугъ усталость одолѣла его и онъ тихо заснулъ, уже не чувствуя голода.