Оставался Перрокесъ Яона, но его Марія боялась больше всего на свѣтѣ. Раньше она ѣздила съ нимъ. Теперь же -- никогда, и ссылалась на то, что его лодка плохо идетъ вдоль сѣти. И сама при этомъ знала, не хуже другихъ, что его лодка -- лучшая на озерѣ, и что во всей округѣ не найдется болѣе ловкаго гребца, чѣмъ Яона.
Марія и сама хорошенько не знала, что ее такъ пугаетъ въ Яонѣ. Въ сущности, онъ былъ очень добръ и услужливъ и не разъ принималъ на тебя вину, когда ей случалось упускать сѣти Іиско въ озеро.
Такъ ужъ установилось на Большомъ Островѣ, что за сѣтями должна была слѣдить Марія. Когда ловля кончалась, она должна была разобрать сѣти и развѣсить для просушки. Это было нетрудно, когда сѣти вынимались аккуратно, но если онѣ попадали въ непогоду, и буря запутывала ихъ, или волны набивали ихъ травой и вѣтками, тогда работы хватало на цѣлый день. И при этомъ всегда надо было торопиться, чтобы поскорѣе опять забросить ихъ въ озеро. Тогда ей приходилось работать, покуда держался свѣтъ, да еще бѣгать домой, слѣдить за сварившейся рыбой, и никогда ни одна душа не шевельнула пальцемъ, чтобы помочь ей, за исключеніемъ Яоны. Онъ помогалъ ей и потихоньку, такъ что она этого не видѣла. Иногда, послѣ цѣлаго дня непрерывной работы, она успѣвала разобрать только половину сѣти и замѣчала неудовольствіе Іиско, хотя тотъ и не смѣлъ ничего сказать ей. Тогда Яона, тоже замѣчалъ это и на слѣдующій день вставалъ съ зарей и кончалъ за нее работу раньше, чѣмъ кто-нибудь успѣвалъ проснуться и застать его за дѣломъ.
Она увидѣла его разъ изъ избы. Онъ уже проползъ вдоль всей сѣти и разобралъ петли, насколько хватало его роста. Въ ту минуту, какъ она увидѣла его, онъ подтащилъ боченокъ для рыбы къ одному мѣсту, гдѣ верхній конецъ сѣти былъ страшно запутанъ и изорванъ. Потомъ вскочилъ на боченокъ,-- и какъ это онъ ухитрился, безъ ногъ!-- и принялся чинить сѣть.
Но какъ только онъ замѣтилъ ее, такъ сейчасъ же соскочилъ съ боченка, словно ему стало стыдно, что онъ такъ много сдѣлалъ, и на рукахъ и култышкахъ ногъ запрыгалъ къ своей лодкѣ. И просидѣлъ въ ней половину дня и такой былъ хмурый, что Марія не рѣшилась даже поблагодарить его.
И все-таки,-- хотя онъ помогалъ ей и единственный изъ всѣхъ дѣлалъ ей добро отъ доброты сердца, она въ глубинѣ души боялась его.
Еще маленькой дѣвочкой она боялась Яону, не того, что онъ какъ нибудь обидитъ ее, а потому, что она была хорошо сложена, а онъ уродъ. Она помнила тѣ времена, когда она играла на берегу, а Яона подъѣзжалъ на лодкѣ. Къ другимъ лодкамъ и людямъ она относилась съ дружелюбнымъ любопытствомъ и не проявляла такой застѣнчивости, какъ другія дѣти, но когда подъѣзжалъ Яона, она теряла всякое соображеніе и пускалась бѣжать по берегу, вприпрыжку, какъ ржанка. Съ каждымъ прыжкомъ она останавливалась и оборачивалась. Не изъ любопытства, а только для того, чтобы въ страхѣ своемъ убѣдиться, что онъ не нагоняетъ ее, не протягиваетъ свою длинную руку, чтобы схватить ее.
Онъ былъ для нея не человѣкъ, а звѣрь, о которомъ никто не говорилъ съ ней, котораго она никогда не видѣла, по который,-- она знала,-- существуетъ гдѣ-то на землѣ, или какъ наслѣдіе въ ея памяти -- она не могла рѣшить,
Однажды онъ засталъ ее врасплохъ. Конечно, у него ничего не было въ мысляхъ, и онъ даже не хотѣлъ подойти къ ней, потому что самъ тоже стыдился и страдалъ оттого, что ребенокъ бѣгаетъ отъ него. Онъ просто подползъ къ избѣ рыбака, у котораго тогда жила Марія, а она въ это время тихонько сидѣла и играла за кучей дровъ. Она замѣтила его только когда онъ стоялъ уже совсѣмъ рядомъ съ ней. Одна рука его была вытянута на землѣ, какъ звѣриная лапа, никогда не стриженные волосы его свисали длинными, грубыми космами на лицо, и въ томъ мѣстѣ, гдѣ онъ раздѣлилъ ихъ рукой, чтобы видѣть, горѣлъ устремленный на нее глазъ.
Марія, обыкновенно, любила кричать, и лопарскія женщины говорили, что она кричитъ не такъ, какъ ихъ дѣти. Крикъ ея былъ отчаяннѣе и громче. Въ немъ была злоба, а если иногда она кричала безъ злобы, а просто отъ огорченія, слезы ея никогда не заканчивались сразу улыбкой. Она всегда бывала долго послѣ того молчалива, словно утомлена, и женщины чувствовали, что не понимаютъ ее.