Онъ умеръ въ ту ночь, когда разразилась буря, а учителя не было. Маріи и Яоны тогда тоже не было. Они уѣхали закидывать сѣти, и оставшіеся на островѣ догадались, что имъ пришлось пристать къ ближайшему берегу. Вѣдь бури на озерѣ наступали всегда такъ внезапно.
Іиско и работники ждали цѣлый вечеръ, Въ тревогѣ выходили они изъ избы и бродили но берегу, указывали одинъ другому на западъ и на багровыя тучи, грозившія штормомъ, и всѣ таили про себя одну мысль -- не пріѣдетъ ли учитель. Они ждали его, какъ въ прошлую ночь. Но онъ не пріѣхалъ, а вмѣсто него разразилась буря. Тогда они перестали ждать. Правда, Іиско говорилъ, что по Писанію, учитель можетъ утишать бури, но въ этомъ усумнились всѣ. Хотя бы онъ могъ ходить то водѣ, хотя бы вѣтеръ велъ за нимъ лодку, и хотя бы онъ исцѣлялъ больныхъ и изгонялъ нечистыхъ духовъ, все же никто, даже Іиско, въ глубинѣ души не вѣрилъ, чтобы онъ могъ справиться съ бурей. Буря сильнѣе всего на свѣтѣ. Противъ нея безсиленъ всякій человѣкъ. А хотя Іиско и проповѣдывалъ, что учитель -- Сынъ Божій и надѣленъ невидимой силой совершать чудеса и пришелъ властвовать надъ ними -- все же никто ни на секунду не думалъ и не вѣрилъ, что онъ не человѣкъ.
Поэтому они не разсчитывали, что онъ вернется въ эту ночь, а нѣкоторые подумали, не ушелъ ли онъ отъ нихъ навсегда.
Они собрались возлѣ постели Алита. Онъ лежалъ неподвижно съ ночи субботы, и возлѣ него оставался только Туде, его другъ. Долго послѣ того, какъ остальные, истомленные старостью и дневнымъ ожиданіемъ, одинъ за другимъ погрузились въ сонъ, Туде бодрствовалъ.
Когда буря жестоко потрясала стѣны избы, или Туде казалось, что съ берега доносится какой-нибудь звукъ, онъ вставалъ, пробирался между тѣлами спящихъ и подходилъ къ отверстію, пробитому въ стѣнѣ, выходившей на озеро, для свѣта и для того, чтобы видѣть подъѣзжавшихъ. Откинувъ закрывавшую его шкуру, онъ выглядывалъ въ бурную ночь, словно все-таки ожидая кого-то, но потомъ сейчасъ же возвращался къ постели Алита и тихонько гладилъ его руку. При этомъ онъ неподвижно смотрѣлъ въ огонь, и во взглядѣ его сосредоточивалось все отчаяніе, котораго не могло выразить его окаменѣвшее лицо.
Подъ утро онъ задремалъ, держа въ рукѣ руку Алита и склонившись къ его изголовью, и проснулся только, когда на зарѣ чья то рука дотронулась до ено плеча.
Шкура, прикрывавшая отверстіе въ стѣнѣ, была откинута. День врывался въ него широкимъ солнечнымъ лучомъ, и, освѣщенный имъ, возлѣ постели Алита стоялъ учитель.
Въ первую минуту Туде сидѣлъ, не шевелясь. Онъ видѣлъ только учителя и такъ былъ пораженъ его присутствіемъ, что вспомнилъ про Алита только, когда шевельнулъ усталой рукой и почувствовалъ, что руки Алита уже похолодѣли. Тогда онъ взглянулъ на бѣлое лицо Алита, застывшее въ вѣчной кротости, и понялъ, что Алитъ ушелъ отъ него навсегда. Онъ ушелъ также и отъ другихъ -- отъ стариковъ, дѣлившихъ съ нимъ бремя староста -- но никого не оставилъ онъ такимъ одинокимъ, какъ Туде, который никому не могъ выразись своего одиночества.
Никто не будетъ понимать Туде такъ, какъ понималъ его Алитъ. Они всегда были вмѣстѣ и не отходили другъ отъ друга. Если Алитъ хотѣлъ сказать что-нибудь, онъ не говорилъ этого вслухъ, потому что его улыбки было достаточно, чтобы Туде понялъ, и хотя Туде слышалъ не хуже другихъ, Алитъ чувствовалъ, что онъ страдаетъ всякій разъ, какъ вспомнитъ, что языкъ его нѣмъ, и что онъ жаждетъ подѣлиться съ кѣмъ-нибудь своимъ безмолвіемъ. Онъ не могъ вѣдь отвѣтить даже и улыбкой. Но кроткая улыбка Алита больше всего отражалась въ его глазахъ, а глазами могъ отвѣчать и Туде.
Когда Туде не могъ отвѣтить другимъ -- за него отвѣчалъ Алить. Если кто-нибудь спрашивалъ ихъ, Алитъ смотрѣлъ на Туде, а Туде на него, и тогда спрашивавшій могъ сейчасъ же прочитать отвѣтъ по улыбкѣ Алита.