Большой Островъ -- его онъ достигъ, и его онъ больше не видѣлъ. Онъ былъ слишкомъ близокъ, слишкомъ затемненъ собственной тѣнью, чтобы привлекать его къ себѣ.
Садясь въ сумеркахъ въ лодку, чтобы осмотрѣть или забросить сѣть, Вуоле сразу же начиналъ колебаться, не уѣхать ли ему опять на западъ, и рѣшеніе его вернуться къ остальнымъ всегда сопровождалось чувствомъ лишенія.
Это же чувство лишенія лежало и въ его тихомъ ожиданіи въ тѣ дни, когда онъ просто ѣхалъ вдоль Большого Острова, выходилъ на берегъ у мыса и цѣлый день проводилъ тамъ одинъ, съ заманчивымъ островомъ передъ глазами, питаясь парой сушеныхъ рыбокъ. Онъ могъ бы сейчасъ же поѣхать туда, какъ, когда-то уѣхалъ съ взморья. Но что то удерживало его здѣсь. Онъ не зналъ, что удерживаетъ его Марія -- но она это знала.
Желаніе, которое она таила въ себѣ, надъ которымъ недоумѣвала и съ которымъ искала, возрастало въ ней, и она сама росла вмѣстѣ съ нимъ. То, что раньше она хотѣла знать -- то, что, по ея мнѣнію, оніа должна была знать о немъ -- теперь ей было достаточно знать о себѣ самой, и каждая ея мысль, и каждый поступокъ превращались въ ударъ весла по волнамъ, вздымаемымъ ея страстью.
Она поняла, что должна брать своими руками не только хлѣбъ и рыбу, необходимые ей для жизни. Не одну оленью шкуру отбирать силой и тащить на свою постель, чтобы не зябнуть. И она узнала, что нѣтъ бури такой силыной, чтобы воля, направляемая страстью, не осилила ее.
Какъ раньше утромъ, она безсознательно вскочила со своей постели, чтобы схватить человѣка, стоявшаго надъ нею и видѣвшаго ее разметавшейся и обнаженной во снѣ, такъ теперь она слѣдила за нимъ съ сознательнымъ желаніемъ. Хотя никто изъ другихъ не спрашивалъ, куда она идетъ, она убѣждала себя, ради нихъ, что она только хочетъ посмотрѣть, куда поѣхалъ учитель, но сама сознавала, что подъ этимъ крылось ея собственное желаніе. Желаніе взять и удержать то, что она считала своимъ.
Каждый изъ остальныхъ думалъ, что учитель пришелъ только ради него, и такъ же думала Марія, только еще сильнѣе прочихъ, потому что она чувствовала и знала, что она значитъ для него больше, чѣмъ кто-либо изъ нихъ. Но въ то время, какъ для другихъ онъ былъ судьей и помощникомъ, сыномъ Божіимъ, предвозвѣщеннымъ Іиско, для нея онъ былъ только человѣкомъ, возбуждавшимъ ея желаніе.
Его чудеса -- что онъ исцѣлялъ больныхъ и ходилъ по водѣ -- возвеличивали его въ глазахъ, но, по сравненію со страстью, которую она питала къ нему, все остальное становилось такимъ незначительнымъ и легко позабывалось. Тамъ, гдѣ другіе, какъ люди, склонялись передъ его божественностью, она въ душѣ своей стояла передъ нимъ, не склоняя головы, и когда они съ трепетомъ, говорили о его чудесахъ, она только радовалась тому, что сила, лежавшая въ никъ, принадлежитъ ей.
Самовнушеніе ея, заставившее дѣйствительнаго Яону въ бурю отступить передъ вызваннымъ воображеніемъ обликомъ учителя, выросло въ ней въ крѣпкую вѣру. То, чего она еще только искала руками и чувствами, когда онъ обнялъ ее въ лѣсу, теперь могло сдѣлаться осязательнымъ -- только бы онъ подошелъ къ ней поближе.
Другіе мужчины -- пріѣзжіе парни и Яона -- всегда слѣдили за ней глазами, и хотя она не знала, зачѣмъ, все же чувствовала, что взгляды ихъ какъ бы касаются чего то въ ней. То, что заключалось въ нихъ -- и смущало ее, заставляя кровь горячей волной приливать къ ея сердцу -- теперь уже не было сокрыто отъ нея теперь она это видѣла и не боялась видѣть. Все, что другіе переносили на нее своими жадными глазами, связанное и замкнутое ея робостью, только ждало освободителя, и онъ -- учитель и великій помощникъ для другихъ -- именно для нея являлся освободителемъ.