Тогда онъ былъ Инкерисомъ Іиско, разсердившимся на своего отца.
Потомъ онъ позналъ вѣру въ Бога и страхъ вѣрующаго. Онъ научился бояться суда и дурныхъ дѣяній, чего не зналъ раньше.
Но, утративъ силу вѣры, къ которой привело его самовозвеличеніе, онъ снова, сдѣлался прежнимъ Инкерисомъ Іиско, умѣвшимъ только управлять лодкой и забрасывать сѣть, и тогда ему не осталось ничего, кромѣ страха.
Боязнь, вмѣстѣ съ его ученіемъ о судѣ, охватившая и другихъ, пала теперь карой на него самого.
Онъ не смѣлъ отважиться ни на что.
Страсть кипѣла въ немъ и тянула къ женщинѣ, лежащей, въ лодкѣ, но онъ все-таки стоялъ въ страхѣ и нерѣшительности.
А вдругъ учитель взглянетъ сюда, вернется и поразить его своей невидимой силой? Почему -- онъ не отдавалъ себѣ отчета. Онъ чувствовалъ только, что если онъ подойдетъ къ женщинѣ, лежавшей въ лодкѣ, то долженъ опасаться чего-то отъ учителя.
А вдругъ Яона вовсе не въ своей лодкѣ -- Іиско не видѣлъ его -- а притаился гдѣ-нибудь на берегу, какъ онъ обыкновенно прячется тамъ, гдѣ никто не ожидаетъ его, и вдругъ обнаружить, свое присутствіе язвительнымъ смѣхомъ или высунетъ свое искаженное лицо.
Іиско покосился на лодки и поплелся тихонько вдоль опушки поискать, не подсматриваетъ ли и не подслушиваетъ ли за нимъ кто-нибудь. Можетъ быть, тотъ безымянный человѣкъ, что видитъ его собственными глазами грѣшную мысль въ его собственной душѣ.
Тревожно обыскалъ онъ всѣ кусты и заглянулъ за каждый камень. И въ то же время взглядъ его постоянно обращался къ лодкѣ Маріи, словно онъ хотѣлъ притянуть ее къ себѣ. Потомъ, проискавъ долго и не найдя никого, онъ вдругъ побѣжалъ отъ опушки къ ближайшему отъ лодки мѣсту на берегу. На минуту онъ остановился тамъ, вытянувъ голову и глазами обшаривая озеро, и вдругъ нагнулся, подтянулъ ремни у башмаковъ, чтобы не промочить ногъ, и пошелъ къ женщинѣ.