Они собрались на берету вокругъ лодки Туде, а Туэмми уныло стоялъ неподалеку.
Онъ не понималъ, чего имъ нужно отъ Туде, и почему они говорятъ такъ необычно -- наперерывъ -- но, когда Туде отошелъ отъ другихъ и направился къ лодкѣ, неся свою мѣховую подстилку для спанья, онъ понялъ, что Туде хочетъ уѣхать отъ нихъ и страхъ его сейчасъ же разрѣшился слезами.
Никогда ни одинъ изъ нихъ не уѣзжалъ отъ остальныхъ, кромѣ Алита, котораго они сами увезли, и Панны, утонувшаго въ проруби. Не того Панны, лопаря съ сѣвернаго берега, а другого, съ такимъ же именемъ, уѣхавшаго отъ нихъ за два года до прихода учителя.
Туэмми не понималъ, куда и зачѣмъ Туде хочетъ уѣхать, да и никто изъ остальныхъ въ точности не зналъ этого. Мысль эта пришла Туде совершенно неожиданно, какъ вдохновеніе.
Они въ тревогѣ ходили но берегу -- съ самаго полудня, какъ-только солнце начало клониться къ закату.
Іиско не было съ ними, Яоны тоже, а Марію они не видали съ утра. Риме, правда, видѣлъ, какъ она отъѣзжала въ томъ же направленіи, въ какомъ уѣхалъ учитель, и какъ Яона поѣхалъ за ней, но объ уже забылъ объ этомъ и все время ходилъ, не понимая, куда дѣвались ихъ лодки.
Остальные тоже недоумѣвали -- молча и уныло.
Брался-ли кто-нибудь за работу, другой сейчасъ же подходилъ и становился съ нимъ рядомъ и смотрѣлъ на него. И тотъ бросалъ работу, и оба взглядывали на озеро -- и другъ на друга -- и опять на озеро, въ общемъ невысказываемомъ недоумѣніи.
Былъ канунъ субботы. Днемъ струился бѣлый дымокъ, а къ ночи зажгутъ сигнальный костеръ. Собирать придется немногихъ. Зима могла наступить со дня на день, уже и теперь ледъ тонкой полоской лежалъ у береговъ. Пастухи давно ушли на востокъ къ равнинѣ, а молодежь, холостые рыбаки, послѣдовали за ними, нанявшись на работы.
Во всѣхъ жило предчувствіе обманутой надежды. Молчаливые и чуткіе другъ къ другу, они отлично знали по настроенію каждаго, что всѣ они думаютъ одно и то же -- что теперь, именно теперь, когда учитель пришелъ къ нимъ, они болѣе, чѣмъ когда-либо, ждутъ его. Они только не рѣшались говорить объ этомъ, и не заговорили бы, если бы нѣмой Туде своимъ поступкомъ не нарушилъ ихъ безмолвія.