"Обрѣтохъ мѣсто угодно моему разуму, читалъ онъ, и живяхъ тамъ по силѣ моей.... Испытую божественныя писанія, апостольскія преданія, житій и ученія великихъ отецъ, прелисую на пользу себѣ и другимъ, тѣми поучаюся и въ томъ только свой животъ и дыханіе имѣю"....
И на суровыхъ глазахъ сѣдаго игумена выступили слезы...
-- Морской чади сильно входно! повторялъ игуменъ задумчиво, находя отвѣтъ на безпокоившія его мысли. Монастырь начинаетъ процвѣтать. Есть уже цѣли житейскія, любовь къ праздности, нѣгѣ, стяжанію подъ предлогомъ милостыни.... Его огорчала роль хозяина при пріемѣ посѣтителей, невольнаго рѣшителя разныхъ житейскихъ дѣлъ и дрязгъ и какъ бы участника въ этихъ дѣлахъ, которые отвлекали его отъ того высокаго внутренняго настроенія, въ которое онъ все больше и больше погружался....
Его тянуло вдаль, въ пустынный скитъ, въ полное уединеніе дремучаго лѣса. Но мысли эти были вѣдомы только ему. Такъ же привѣтливъ и радушенъ былъ онъ со всѣми, такъ же усерно и не присаживаясь выстаивалъ онъ трудныя монастырскія службы, такъ же неустанно вѣдалъ онъ дѣла монастырскія, такъ же разумна была его немногословная рѣчь.... Самъ съ собой онъ уже рѣшилъ какъ поступить, и только одно противъ воли смущало и тревожило стараго игумена.
Неподалеку отъ монастыря жилъ его младшій братъ, небогатый однодворецъ, котораго онъ любилъ, какъ только способно было любить это сильное, золотое сердце. Этотъ братъ, тоже старикъ. уже давно умеръ, оставивъ на рукахъ сестры черноглазую сиротку дѣвочку, ходившую къ нему въ монастырь съ старою теткой. Игуменъ часто и подолгу бесѣдовалъ съ ними и помогалъ сколько могъ. А это было немного: у него у самого ничего не было. И вотъ судьба этого ребенка, теперь уже стройной и высокой, смуглой красавицы заботила старика и развлекала его думы.
Было ясное и солнечное воскресенье. Рано утромъ, еще до обѣдни, предъ сборной избой шумѣла сходка. Тутъ собрались всѣ прежніе, которые были у Ельновскаго, но роли перемѣнились, и говорили совсѣмъ другія лица. Василій Шерстневъ сидѣлъ съ Силычемъ на ступенькахъ, оба въ праздничныхъ кафтанахъ, и внимательно прислушивались къ тому что говорилось, хотя повидимому толковали о совершенно постороннемъ.
-- Выпивка съ тебя, Силычъ, за эту поставку слѣдуетъ, смѣясь говорилъ подгулявшій, Шерстневъ.
-- Поить тебя не слѣдъ: во хмѣлю нехорошъ, отвѣчалъ тотъ хриплымъ басомъ въ томъ же тонѣ.
-- Небось не тебя бить стану, а съ женой мы свои люди....
Сходка между тѣмъ судила и рядила. Сразу все это казалось безтолково: говорилось всѣми вмѣстѣ, разомъ въ различныхъ концахъ, но потомъ, вслушавшись, можно было разобрать отдѣльныя мнѣнія, главную мысль и даже нѣкоторый порядокъ, въ которомъ изъ отдѣльныхъ мнѣній образовывалось и вырабатывалось понемногу одно. Гдѣ было высказано что-нибудь дѣльное или серіозное, туда тотчасъ же направлялись всѣ возраженія и сочувствія. Говорили старики. Антонъ, оживленный, поднимая свою черно-сѣдую голову, убѣждалъ всѣхъ и размахивалъ своею шляпой и длинною палкой. Онъ говорилъ ласково и скромно, но твердымъ тономъ, очевидно хорошо обдуманное.