По веснѣ пали слухи о невѣдомомъ человѣкѣ. Говорили на торгу, у Воипельской, чтимой всѣми березы, неподалечку поставилъ малый срубецъ, и когда бываютъ подъ березой у идола сборища, учить народъ. Туда повалили толпами, иные изъ любопытства, иные желая противодѣйствовать. Всѣхъ удивило сразу всякое отсутствіе угрозы и насилія, простота и смиреніе одинокаго проповѣдника, его убогія одежды и его пламенное, полное неколебимой вѣры слово. Его слушали молча, не трогали и изрѣдка возражали....
Чтимая всѣмъ окрестнымъ населеніемъ названная "прокудливою" береза стояла вдали отъ селеній, на возвышенномъ зеленомъ холмѣ. Это было огромное, развѣсистое, въ нѣсколько обхватовъ дерево, подъ зелеными сводами котораго собирались язычники, принося лучшія шкуры и полосы разноцвѣтныхъ лоскутовъ и обвѣшивая ими вѣтви и старую, растрескавшуюся и покрытую съ сѣверной стороны мохомъ кору дерева. На особо сложенномъ изъ камней возвышеніи подъ березой стояло грубо вылитое изъ мѣди изображеніе идола Воипеля или Ночнаго Уха. Тутъ происходили ихъ мольбы, игрища, сборища и торжки. Говорили что около первыхъ заморозковъ, когда облетаютъ съ нея желтые листья, слышны стоны на томъ мѣстѣ, протяжные и жалобные, а по веснѣ, въ густой молодой листвѣ по цѣлымъ ночамъ раздаются голоса и шорохъ собирающихся духовъ. Рано утромъ, до восхода солнца, исцѣлялись больные и недужные въ это время кусочками коры священной березы. Преданія и разказы шли объ ней, путая и возбуждая воображеніе язычниковъ. И тутъ случилось нѣчто поразившее посельцевъ лѣсной рѣки....
На развѣтѣ, готовясь къ торгу, два посельца замѣтили большой дымъ на холмѣ гдѣ стояла береза. Побѣжавъ туда, они увидѣли что береза срублена и подожжена, а пришелецъ-проповѣдникъ, съ топоромъ въ рукахъ, крестясь и громко славословя Господа, дорубаетъ вѣтви и рушитъ идола. На холмъ съ криками сбѣжались толпы разъяренныхъ язычниковъ. Когда же они кинулись на пришельца, онъ не защищался, но воздѣвъ руки къ небу, палъ на колѣни, громко восклицая: "Господи, въ руки Твои предаю духъ мой!" Послѣдующая прославленная его дѣятельность и жизнь показываютъ что язычники были поражены и не тронули его....
-- Сильны ли боги ваши, воскликнулъ онъ, когда волненіе кругомъ нѣсколько утихло,-- сильны ли, когда горятъ отъ огня и рушатся топоромъ? Великъ и Всемогущъ Богъ христіанскій!
Дальнѣйшіе подвиги святителя извѣстны. Построеніе многихъ православныхъ храмовъ въ той странѣ, тысячи обращенныхъ; удивленіе и благоговѣйный восторгъ предъ нимъ великаго князя и наконецъ поставленіе его во епископы.
"И священницы его обѣдню, заутреню и вечерню по лѣсамъ благоговѣйно служаху", говоритъ съ восторгомъ одинъ изъ обращенныхъ и наученныхъ имъ грамотѣ дикарей:-- "пѣвцы же благолѣпно всяко пѣніе возглашаху."
И уже епископу, при обходѣ имъ епархіи, одна женщина приноситъ ему холстъ обернуть ноги, видя его худую обувь. При одномъ храмѣ въ прирѣчной, называемой Притонскою, пустоши, устраиваетъ онъ монастырь....
Вѣка прошли надъ Притонскимъ монастырькомъ. Дикое лѣсное мѣсто, неподвижное лѣсное озеро, при которомъ стоить онъ, привлекали только истинно жаждущихъ уединенія. Устроивъ по преданію, своими руками часовенку и келейку, святитель пошелъ дальше въ лѣса и дебри. Тѣсную и темную, полуразвалившуюея келейку и теперь показываютъ. А на мѣстѣ прежней часовенки бѣлѣются стѣны новаго златоглаваго храма, который наполняетъ ночной и вечерній лѣсъ своимъ торжественнымъ призывнымъ благовѣстомъ. Тѣсно обступаютъ его вѣковые стражи отъ бурь и непогодъ -- старыя березы и сосны, избы-кельи, простыя деревянныя стѣны и башни съ почернѣвшею рѣзьбой и ржавыми, старинными скрипящими флюгерами. Часто стали наѣзжать посѣтители, любя бесѣду и совѣтъ умнаго и строгаго престарѣлаго игумена Корнилія. Простой людъ валилъ толпами, кладя трудовые гроши на украшеніе и процвѣтаніе своего любимаго мѣста молитвы и вѣрнаго прибѣжища въ великихъ тяготахъ и скорбяхъ....
Но въ послѣдніе мѣсяцы престарѣлая братія стала замѣчать что-то новое въ своемъ любимомъ игуменѣ. Хотя онъ поддерживалъ обычный стройный порядокъ, наблюдалъ чтобы всѣ работали, постоянно повторяя свое любимое "не дѣлаяй да не ѣстъ" -- разбиралъ недоразумѣнія, и несогласія, но уже не чувствовалось той любви и глубокаго интереса, которые онъ всегда вносилъ во всякое дѣло. Въ ясныхъ твердыхъ глазахъ, на высокомъ изрытомъ крупными морщинами челѣ давно блуждала какая-то упорная дума. Но то была не усталость отъ трудовъ и лѣтъ: помыслы и сердце его неустанно и ровно стремилась и пылали какъ яркая свѣча, которая горитъ доколѣ есть въ ней хоть капля воску. Въ его бодрой душѣ подымалось сильное, необоримое желаніе чего-то большаго и труднаго, какого-то подвига, и для размаха этого крыла нуженъ былъ уже другой воздухъ, тѣсно было монастырское житье.
И часто по ночамъ, когда шумѣлъ по лѣсу вѣтеръ, мерцалъ одинокій огонекъ между темными вѣтвями въ оконцѣ его простой кельи. Весь монастырь покоился. А въ красномъ свѣчѣ мелкихъ стеколъ стариннаго узкаго, рѣшетчатаго оконца мелькала мѣрно расхаживающая черная, высокая фигура сѣдаго игумена. Все одна и та же книга раскрыта была на столѣ его послѣдніе дни, и смыслъ ея все больше открывался ему. Все чаще возставалъ предъ нимъ величавый во всемъ смиреніи своемъ образъ строителя Сорскаго и звучали въ душѣ мрачно возвышенныя и суровыя рѣчи....