Дождь совсѣмъ утихъ. Только удалявшаяся туча все еще безпокойно блистала и гремѣла. Небо заяснѣлось синею, ночною полосой сквозь ворота и щели сѣновалки. Костеръ потухалъ. Кинувъ на сѣно кошмы и армяки, всѣ легли и скоро заснули крѣпкимъ сномъ молодаго здоровья и усталости.
VII.
Все выше мѣсяцъ. Сырая, туманная ночь надъ лѣсною рѣкой, надъ ея крутыми берегами, спящими поселками и тихо дремлющими лѣсами. И высоко поднявшись въ тускло-звѣздномъ небѣ, блѣднымъ и невѣрнымъ свѣтомъ своимъ наполняетъ мѣсяцъ все это туманное пространство. И не узнать того что видѣлъ яснымъ днемъ. Наша ли это лѣсная рѣка? Деревья и кусты въ темнотѣ принимаютъ странныя очертанія, холмы выше, берега круче, рѣка шумитъ сердитѣе подъ заплетами, и таинственная ночь, скрадывая и скрывая всѣ яркія, рѣжущія глазъ краски дня, даетъ лѣсной рѣкѣ иныя картины. Безпокойное воображеніе человѣка уходитъ вдаль, и невольно представляется ему кто тутъ жилъ прежде, выясняется картина перваго построенія въ этой лѣсной пустынѣ.... И есть что-то свѣжее, незачитанное, близкое русскому сердцу въ этой простой картинѣ.
Не красовались здѣсь въ угрюмомъ величіи озаренные западною луной, на неприступныхъ черныхъ скалахъ, у подножія которыхъ меланхолически-таинственно шепчутъ волны -- не красовались гордые замки.-- Не гремѣли они тугъ цѣлями своихъ подъемныхъ мостовъ, не стрѣляли со своихъ бойницъ, они, эти мрачные, какъ неприступныя гнѣзды хищныхъ птицъ, замки, полные таинственныхъ легендъ, стоновъ, подземныхъ темницъ. Желѣзныхъ воиновъ, тѣней убитыхъ и замученныхъ, и привидѣній,-- всего что создаю напуганное воображеніе сельскихъ жителей объ этихъ жилищахъ героевъ-разбойниковъ, ужасѣ окрестныхъ дорогъ, жилищахъ гдѣ росла и торжествовала свои печальныя побѣды одинокая, ничѣмъ не сдержанная, личная сила человѣка....
Нѣтъ ни неприступныхъ скалъ, ни каменныхъ громадъ. Мирно дремлетъ береза и сосна въ непроходныхъ лѣсахъ, которыхъ не оглашаетъ звукъ охотничьяго рога; мирно живутъ нежадные пахари, рыбаки и лѣсные звѣроловы, убивая что имъ только на потребу; и неповоротливый медвѣдь, пока не пораненъ, бѣжитъ отъ человѣка.... Лѣсная, рыбная рѣка, свѣтлая и быстрая, шумитъ въ своихъ крутыхъ берегахъ. Мирно обступили ее поселки и избы, рубленыя изъ могучаго, стариннаго лѣса. Но вотъ уже высятся и бѣлокаменныя стѣны, но то не украшеніе и укрѣпленіе своихъ жилищъ, а стѣны незыблемыхъ твердынь вѣры и молитвенныхъ храмовъ -- русскихъ златоглавыхъ монастырей.
Эти каменныя стѣны полны не кровавыми легендами и преданіями. Въ нихъ жили и благоговѣйно передавались преданія о подвигахъ любви и смиреніи, о трудахъ и духовныхъ подвигахъ великихъ мужей, коихъ не трепетали, а благословляли и прославляли далеко сердца людей. Къ мирному, полудикому населенію лѣсной, сѣверной рѣки лашей пришли не каторжники, не глубоко извращенные преступники, бѣжавшіе отъ преслѣдованій закона и извергнутые обществомъ, какъ къ дикарямъ Америки, но лучшіе люди земли, нашей,-- люди сильные, душа коихъ жаждала подвиговъ духа, люди тоскующіе по неправдамъ міра, ищущіе глубокихъ созерцаній, уединенной молитвы, люди, сила которыхъ не торжествовала свое произвольное шествіе, свои ничтожныя пріобрѣтенія, но въ нищетѣ и смиреніи подчинялась величію силы Божіей и примѣромъ своимъ смиряла власть и учила народъ.
Это было во второй половинѣ XIV столѣтія. Въ Москву на подворье къ правившему тогда митрополіей епископу Коломенскому пришелъ молодой іеродіаконъ изъ дальняго сѣвернаго Ростова, въ лаптяхъ и съ котомкой. Павъ ницъ предъ вышедшимъ епископомъ, онъ смиренно испрашивалъ у него благословенія на великое дѣло:
-- Благослови меня, владыко, говорилъ онъ въ волненіи давно накипѣвшія на сердцѣ рѣчи, -- благослови идти въ страну языческую, хочу учить святой вѣрѣ людей невѣрныхъ по силѣ своей, или сложить у нихъ голову за Христа своего....
Привѣтивъ его и успокоивъ лаской, митрополитъ разговорился съ нимъ, былъ пораженъ его знаніями, его твердостію, и провидѣвъ въ немъ истинное призваніе Божіе къ дѣлу тому, благословилъ его и одушевилъ на подвигъ. Великій князь также призвалъ его. Онъ также былъ пораженъ рѣчами іеродіакона, долго бесѣдовалъ съ нимъ, съ большимъ вниманіемъ и интересомъ выслушивалъ его разказы о бытѣ дикихъ людей, среди которыхъ провелъ свою молодость іеродіаконъ. Они покланяются истуканамъ изъ мѣди и дерева, ставятъ ихъ на пожняхъ, въ рощахъ, подъ извѣстными священными деревьями, и покланяются имъ, украшая ихъ дорогими мѣхами пушныхъ звѣрей и разноцвѣтными лоскутами. Кумирни управляются чародѣями, захватившими все въ свои руки для личныхъ выгодъ. Князь понялъ что предъ молодымъ проповѣдникомъ воздвигнутся великія опасности, что предъ нимъ непримиримо и грозно встанетъ все язычество со своими страстями. Онъ молча и съ уваженіемъ отпустилъ пришельца. И вотъ, посвященный въ іеромонахи, снабженный грамотами, дарами и священными предметами, будущій святитель пошелъ въ свой далекій и многотрудный путь....
До нашей лѣсной рѣки осенью того года также дошелъ слухъ о шествіи проповѣдника и его проповѣди, о томъ что многія языческія поселенія уже строятъ церкви, уже есть какое-то богослуженіе имъ чуждое, не завѣщанное отцами. Всѣ заволновались, собирались, толковали и приготовились къ сопротивленію, полагая какое-нибудь насиліе. Съ Вычегды, гдѣ были главныя языческія поселенія и капища, наѣзжалъ старый и гордый Тунъ, обвѣшанный полосами дорогихъ мѣховъ и серебряныхъ украшеній, и грозно заклиналъ единовѣрцевъ своихъ не измѣнять вѣрѣ отцовъ. Онъ потрясалъ въ воздухѣ своею старою и сильною рукой, гремя бляхами, и долго помнили послѣ посельцы лѣсной рѣки какъ сверкали его сѣрые, огневые глаза изъ-подъ нависшихъ сѣдыхъ бровей; всѣ разошлись въ раздумьи и молчаніи, а сѣдаго Туна унесла, колыхаясь въ волнахъ быстрой рѣки, длинная лодка, обвѣшанная мѣхами и рогожами, чернѣя въ сѣрой дали хмураго дня.... Потомъ опять все успокоилось на долго....