Запольскій ударилъ себя по высокому лбу рукой и захохоталъ.
-- Экой я дуракъ! Экой я! Затѣмъ братъ къ тебѣ и ѣхалъ -- ну что ты съ моей головой будешь дѣлать? Былъ, какъ же былъ, какъ-то таинственно, намеками, заговорилъ онъ,-- былъ! Да что говорить -- первый сортъ! Я братъ тебя за это расцѣлую вотъ какъ! Ты меня знаешь какъ! Не первый день, слава Богу!
-- Такъ хороша? какъ-то задумчиво и разсѣянно повторилъ старикъ, глядя въ полъ.
-- Дяденька! пьянымъ голосомъ крикнулъ громко Запольскій,-- дяденька! Устрой! Вѣкъ твой буду! Дѣломъ и помышленіемъ. Дѣдомъ и помышленіемъ. Твой, дяденька!
Онъ рухнулся предъ старикомъ на колѣни и поклонился въ землю, но потомъ отъ прилива крови въ голову долго не опоминался и не могъ подняться.
Старикъ сверху взглянулъ на него; не тронулся съ мѣста и холодно замѣтилъ только, махнувъ рукой:
-- Ну чего ты! Ладно -- сказано. Сказано. Сказано и будетъ.
Землемѣръ пилъ меньше всѣхъ, а Иванъ Мартьянычъ былъ крѣпче всѣхъ, и они принялись поднимать Запольскаго и усадили его въ кресло. Тотъ сѣлъ и опустилъ голову низко.
-- Отецъ! завелъ онъ, ударяя себя въ грудь, какимъ-то плаксивымъ тономъ, который не шелъ къ его фигурѣ и его усатому, полному лицу,-- отецъ, скорблю! Душа скорбитъ. Одинъ. Все одинъ. Ты же Господи вѣси! Я ссогласенъ. Дда. Что до меня -- я ссогласенъ.
-- Пора бы и ѣхать, отозвался Иванъ Мартьянычъ, замѣтившій какъ хмурился хозяинъ.