-- Эй, Осиповна! Эй, старушка Божья! крикнулъ громко исправникъ, слѣзая и хлопая въ ладоши....
-- Да что это тутъ никого нѣтъ, замѣтилъ Иванъ Мартьянычъ,-- точно вымерло.
-- Это ничего, нужно прямо идти, у него всегда такъ, замѣтилъ землемѣръ, и всѣ прошли на высокое крыльцо, съ полусгнившими, расшатанными и замшившимися ступенями. Изъ огромныхъ сѣней на нихъ пахнуло непріятною сыростью и гнилью. Тамъ валялась разная сломаяая мебель и обрывки старыхъ обоевъ кучей, въ которой слышно и проворно шуршали крысы и на глазахъ посѣтителей, шелестя бумагой, кидались въ норы.
-- Была птичка! со страннымъ, непріятнымъ смѣхомъ отозвался басомъ исправникъ, -- ужъ бывало за руки не удержитъ! Только что душа человѣкъ! Бѣдовый! Прошло времячко... А то была птичка!
Отъ сырости или отъ какого-то непріятнаго чувства гость нервно вздрогнулъ и торопился пройти.
Передняя, огромная, съ тѣмъ же затхлымъ запахомъ, съ узорами паутины по окнамъ и угламъ, съ слоями пыли на шкаликахъ и грязномъ столѣ. Изъ тяжко заскрипѣвшей, обцарапанной, какъ бы собачьими лапами, двери выглянула морщеная, сѣдая, подвязанная платочкомъ съ рожками, старушечья голова.
-- А! Осиповна! отнесся къ ней исправникъ:-- что баринъ у себя, не уѣхалъ въ Крымъ?
-- Пожалуйте, отвѣчала та, тихонько кланяясь.
Все это время ворчанье и собачій лай, густой и глухой, не унимались, и теперь слышались уже за дверью. Только-что всѣ трое вступили за высокую, скрипящую дверь, въ обширную комнату съ полузавѣшанными темными занавѣсами окнами, какъ огромный песъ, гремя желѣзнымъ ошейникомъ и вскинувъ свою желто-сѣрую гриву и обрѣзанныя уши, поднялся и сдѣлалъ нѣсколько медленныхъ сильныхъ шаговъ къ Ивану Мартьянычу и землемѣру и грозно оскалилъ зубы.
Не безъ нѣкотораго волненія Иванъ Мартьянычъ неподвижно остановился, глядя псу въ глаза; землемѣръ отступилъ къ двери, а исправникъ захохоталъ громко.