Упоминание Антоновича о "зоологии" было не в бровь, а прямо в глаз: предпосылки вышеприведенных суждений Зайцева о цветных расах действительно заключались в "зоологии", т. е. в неправильно, недиалектически усвоенных положениях современной Зайцеву естественно-научной мысли. Это можно проследить по рецензиям Зайцева, предшествовавшим его отзыву о книге Катрфажа: так, в рецензии на книгу Карла Фохта "Человек и его место в природе" Зайцев две-три страницы посвящает полемике с зоологами, которые настаивают на том, что человек отделяется от прочих животных глубокою пропастью, и "в числе других животных не помещают человека". Для нас важно то обстоятельство, что с точки зрения Зайцева применяемое в зоологии разделение на роды и виды должно распространяться и на человека. Зайцев смеется над Теми зоологами, которые считают, что "полинезийский негр и англичанин составляют лишь один вид, между тем как волк и собака -- разные роды".
В другой ранней рецензии, также предшествующей отзыву на книгу Катрфажа, Зайцев приводит ряд выписок из статьи Бурмейстера "Черный человек", в которых нога негра сравнивается с ногою обезьяны, и уже от себя добавляет: "строение тела, форма живота, строение верхней конечности, развитие нижней челюсти, даже волосы и пот, -- все, одним словом, что мы видим в человеке, переходит в обезьяну, проходя по дороге через цветные расы {Разрядка моя. -- Г. Б. } и те несчастные создания, которые рождаются среди белого племени -- я говорю об идиотах и цветных расах".
Кроме работ Бюхнера, Фохта и Молешотта, Зайцев, несомненно, был хорошо знаком с учением Дарвина и считал своим долгом популяризировать это учение и распространять его принципы среди радикально настроенной молодежи. Зайцев вообще был просветитель по натуре и ради популяризации и пропаганды какой-нибудь особенно импонировавшей ему идеи готов был не останавливаться перед самыми крайними выводами. Недаром Н. Д. Ножин писал в "Искре" по поводу его статьи о неграх: "Неужели же из-за теории Дарвина о различии между расами людей должны утвердиться на незыблемом основании новые слезы и скорбь для человечества". И в дальнейшем Ножин указывал, что теория Дарвина неправильно понята Зайцевым, что как-раз эта теория не признает Неизменности видов и разновидностей, и поэтому из нее никак не вытекает принцип разграничения рас как чего-то неизменного" {"Искра" 18.65, No 8).
Полемика по вопросу о неграх продолжалась больше года и доставила немало неприятностей не только Зайцеву, но и Писареву, и всей редакции "Русского Слова". Даже такие реакционные публицисты, как Н. Соловьев, полемизировавший в "Отечественных Записках" уже против эстетических воззрений "Русского Слова", критикуя известные статьи Писарева о Пушкине, с пафосом восклицал: "Кому нужны бичи, темницы, топоры? Вам, вы в них нуждаетесь для просвещения... Вы утверждали, что рабство негров есть явление вполне нормал ь ное " {"Отеч. Записки" 1865, сентябрь, критич. обозрение, стр. 312. (Разрядка моя. -- Г. Б. }.
А "Искра" в своих выступлениях пошла еще дальше и сравнивала Зайцева с Катковым, о чем нам еще придется говорить впоследствии. Зайцева обвиняли в бесчеловечности, в недостатке гуманности, и этот упрек особенно болезненно действовал на него.
На самом деле Зайцева можно было обвинить только в чрезмерной склонности к поспешным, непродуманным выводам, при чем склонность эта всецело объяснялась метафизическим характером его мышления. Дело в том, что при решении отдельных социальных проблем Зайцев одинаково был способен перегибать палку как в ту, так и в другую сторону. Если его суждения о неграх навлекли на него не без некоторых оснований упрек в бесчеловечности, то, наоборот, в своих высказываниях о мерах борьбы с уголовными преступлениями Зайцев обнаруживает чрезмерную, совершено неприложимую на практике терпимость. Он считает, что общество совершенно не должно применять какие бы то ни было насильственные или принудительные меры по отношению к уголовным преступлениям. Здесь на Зайцева, кроме упомянутых выше философов-материалистов, повлияли, повидимому, еще социологические работы Кетлэ и других французских социологов. В статье "Естествознание и юстиция" Зайцев доказывает, что причиной очень многих преступлений являются ненормальности в человеческом организме, порожденные наследственностью, т. е. явления, совершенно не зависящие от человеческой воли. Переходя затем к статистическим данным об уголовных преступлениях во Франции, Зайцев склонен истолковывать эти данные совершенно фетишистским образом. "Цифры, -- говорит он, -- ...как древний рок, управляют человеком и не позволяют ему ни на шаг отступать от своих математических выводов". По мнению Зайцева, если французские статистики доказывали, что из 600 жителей Франции ежегодно один обязательно совершит преступление, то это означает, что общество не имеет права ни судить, ни наказывать такого преступника: "если преступление обязательно должно совершиться, то не все ли равно, кто его совершит: a, b, c или d. Если б a не совершил преступления, то его совершил бы b или c, что исключает совершенно возможность обвинения" {Те же мысли Зайцев развивает более детально в своей рецензии на "Естественную историю мироздания" Фохта в No 5 "Русского Слова" за 1863 г.}.
Здесь, как и во всем, сказывается антидиалектический характер мышления Зайцева. Для него, как для всякого метафизика, по выражению Энгельса, "да -- да, нет -- нет, а все прочее от лукавого". Так, недиалектическое понимание детерминизма приводит его к своеобразной теории "непротивления", распространяемой им, впрочем, только на уголовных преступников.
V
Наша характеристика социально-политических и философских воззрений Зайцева, получивших свое развитие на страницах "Русского Слова", была бы очень неполной и недостаточной, если бы мы ни слова не сказали о высказываниях Зайцева по вопросам морали.
Этическим проблемам Зайцев уделяет гораздо больше внимания, чем это можно было бы ожидать от такого непреклонного и убежденного детерминиста, каким он является в своих суждениях по вопросу о борьбе с уголовными преступлениями. Из того факта, что человек абсолютно несвободен в своих действиях и поэтому не должен нести никакой ответственности за свои поступки, Зайцев отнюдь не хочет сделать вывод, что предписывать людям какие бы то ни было нормы поведения совершенно бесполезно. В этом было известное противоречие, но это противоречие характерно не для одного Зайцева, а для многих передовых деятелей шестидесятых годов.