— Значит, он опять был здесь, этот твой...
Василий Ефимович задохнулся и не нашёл подходящего слова.
— Ордынин? Был. В двенадцать часов дня заскочил...
— Заскочил! Он заскочил, а вы к нему выскочили. Хороша коза в пятьдесят лет! Довольно стыдно, сударыня!
Царапкин кинулся было в соседнюю комнату, но вернулся и со злобой крикнул:
— Манон Леско!
Анна Геннадьевна ничего не поняла.
А когда назавтра Василий Ефимович увидел в бидоне вместо пунцовых роз высокие белые лилии, он уже никого ни о чём не спрашивал.
Он рычал, топтал ногами лилии и колотил бидоном по плюшевому дивану, выколачивая вековую пыль.
Затем он очутился у одного своего друга и, дрожа от злобы и негодования, придумывал различные варианты мести, один страшнее другого.