-- Три кресла?
-- Одно маркизу, другое маркизѣ, а третье старой куклѣ, которую они называютъ вдовою.
-- Это противно законамъ равенства, которое должно быть сохраняемо въ церкви, какъ и вездѣ, докторальнымъ тономъ замѣтилъ писарь.
-- Тѣмъ болѣе противно, что моя скамья, стоящая впереди и примыкающая къ придѣлу, теперь загорожена этими тремя креслами; такъ-что во всю обѣдню я, жена моя и дочери просто задыхались отъ духовъ, которыми напрыскалась вдова; такая вонь, я вамъ скажу, что жена моя, одаренная весьма-слабыми нервами, чуть ни упала въ обморокъ.
-- Всѣ эти аристократы, какъ мужчины, такъ и женщины, сказалъ Готро съ недовольнымъ видомъ: -- всячески умѣютъ досаждать гражданамъ.
-- Я промолчалъ, продолжалъ Лавердёнъ: -- но жена моя не такъ терпѣлива; она не выдержала и сказала довольно-громко, такъ, чтобъ старая кукла могла слышать ее: "Въ будущее воскресенье я принесу съ собою мѣшокъ корицы и гвоздики; запахъ ихъ перебьетъ, можетъ-быть, эту заразу".
-- Метко сказано! вскричалъ кузнецъ: -- знаете ли, гражданинъ, что ваша супруга женщина остроумная?
-- Чрезвычайно-остроумная. Но выслушайте самое ужасное: обыкновенно, когда разносятъ священный хлѣбъ, начинаютъ съ моей скамьи, потому-что она первая. Но что сдѣлали сегодня? Негодяй Жиконне, подлый наушникъ пастора, вышелъ изъ ризницы съ корзинкой, и, вмѣсто того, чтобъ, какъ водится, подойдти ко мнѣ, онъ прямо къ маркизу... началъ глупо кланяться, подличать и наконецъ вытащилъ изъ-подъ салфетки, закрывавшей корзину, золоченую фарфоровую тарелку, на которой лежали хлѣбы!
-- И онъ подалъ ихъ аристократамъ? вскричалъ Туссенъ-Жиль съ негодованіемъ.
-- Да; низкій пономарь подалъ ихъ! А надмѣнные аристократы взяли! продолжалъ мелочной торговецъ съ горькой усмѣшкой:-- о, тогда я не вытерпѣлъ! Кровь закипѣла въ моихъ жилахъ!..