Узнавъ объ эманципаціи деревни, на обитателей которой они привыкли смотрѣть какъ на подчиненныхъ имъ крестьянъ, между-тѣмъ, какъ сами гордились названіемъ гражданъ, пять членовъ клуба и дюжина собравшихся уже вокругъ нихъ пріятелей вскрикнули съ изумленіемъ, гнѣвомъ, негодованіемъ. Никогда возмущеніе илотовъ въ Спартѣ, пенестовъ въ Ѳессаліи, не возбуждало болѣе жаркаго и глубокаго негодованія въ высшихъ кастахъ.
-- Это низость!-- Это мерзость!-- Это нарушеніе священныхъ нравъ!-- Всѣ Шатожиронскіе граждане оскорблены этимъ указомъ!-- По всему видно, что правительство покровительствуетъ только карлистамъ и іезуитамъ.-- Теперь наша община теряетъ половину своихъ доходовъ.-- Если этимъ мужикамъ отдадутъ ихъ прежніе лѣса, гдѣ жь мы достанемъ дровъ на зиму?-- А всему Водре виноватъ...-- Карлистъ!-- Шуазъ!-- Аристократъ!-- Шатожиронъ съ нимъ за одно; касками, подаренными имъ пожарнымъ, онъ хотѣлъ только пустить намъ пыль въ глаза, а въ сущности онъ таковъ же, какъ и почтенный его дядя.-- Разумѣется, они уговорились досадить намъ.-- Они содѣйствовали торжеству этихъ мужиковъ!-- Это требуетъ мщенія!-- Да, мщенія, мщенія!...
Подобные крики или, лучше сказать, вопли оглашали воздухъ и съ возрастающею энергіею раздавались въ толпѣ, собравшейся передъ гостинницей.
Въ порывѣ внезапнаго одушевленія и поощряемый единодушіемъ мнѣнія, заключавшагося въ шумныхъ восклицаніяхъ, капитанъ Туссенъ-Жиль вскочилъ на каменную скамью возлѣ двери и заревѣлъ голосомъ, покрывшимъ весь шумъ, какъ свистокъ шкипера покрываетъ шумъ бури:
-- Граждане! вотъ уже цѣлыя сутки, какъ намъ причиняютъ оскорбленіе за оскорбленіемъ: вчера памятникъ раболѣпства, воздвигнутый на нашей землѣ и какъ-бы на зло намъ; сегодня извѣстіе о томъ, что священнѣйшія права шатожиронскихъ гражданъ попраны, и подлая пальба, придуманная нарочно для большаго оскорбленія насъ! Долго ли мы будемъ терпѣть? Подлецъ позволяетъ колотить себя по щекамъ; но человѣкъ мужественный, гражданинъ, достойный этого названія, и въ-особенности гражданинъ шатожиронскій не позволяетъ безнаказанно бить себя; насъ оскорбили -- отмстимъ же за себя!
-- Да, отмстимъ за себя! заревѣли вмѣстѣ голосовъ пятьдесятъ.
-- Вчера былъ праздникъ аристократовъ -- пусть же сегодня будетъ праздникъ патріотовъ. Смотрите, прибавилъ Туссенъ-Жиль, протянувъ руку къ замку:-- знамя, привязанное нами въ 1830 году къ вершинѣ древа свободы, такъ изорвалось, что почти ничего отъ него не осталось; но символъ нашей революціи безсмертенъ и... вотъ доказательство!
Съ этими словами, ораторъ, замѣтившій за минуту, что Пикарде поспѣшно вошелъ въ домъ, обернулся очень-кстати и опустилъ руку на новое знамя въ ту самую минуту, когда кузнецъ только-что появился съ трехцвѣтнымъ флагомъ.
Громкія, одобрительныя восклицанія послѣдовали за этимъ театральнымъ эффектомъ.
-- Я уже сказалъ, что сегодня будетъ праздникъ патріотовъ, продолжалъ Туссенъ-Жиль, когда восторгъ, произведенный видомъ флага, нѣсколько утихъ;-- начнемъ же этотъ праздникъ возвращеніемъ древу свободы лучшаго его украшенія; и пусть презрѣнная арка, оскорбляющая его своимъ сосѣдствомъ, сама собою падетъ въ прахъ, когда надъ нею разовьется наше трехцвѣтное знамя!